Тоннель

Лампы светили тускло, а иногда вдруг мигали — нехорошо, тревожно, и стояла неприятная какая-то тишина, а главное — ничего не происходило. Русская в костюме, которая обещала принести еду, ушла и не вернулась, и начались уже тихие разговоры о том, что нельзя было ее отпускать, слушай, кто ее отпустил вообще, или надо было с ней чтоб сходили ребята. А может, и сидеть тут, в середине каменной трубы, было не надо, а следовало всем и сразу пойти и проверить, чего они там мутят. Потому что раз никто не возвращается, значит, точно мутят чего-то, отвечаю.

И кто-то вспомнил про свой оставленный автомобиль и про ворота, которые отсюда не видать, а они, может, открылись уже, понял? И то один, то другой забирались на крышу маленькой Киа и подолгу вглядывались в расплывающиеся от жара пустые ряды. Нету же никого, понимали все, с этой стороны почему-то нету никого, типа не нужна им вода уже — и выходило, что они тоже были заперты здесь под гаснущими лампами, в полной неизвестности, причем заперли себя сами.

На Валеру молитва на арабском языке произвела эффект совершенно обратный. Террористы, понял он с ослепительной ясностью, вот оно что. И представил немедленно, как один из поющих вскочит сейчас на ноги, завопит «Аллаху акбар» или что они там кричат, а потом разнесет тут все на куски — и себя, и своих товарищей, и автобус с заложниками, и его, Валеру. Люди вокруг тоже проснулись и беспокойно зашевелились, и ему показалось (он стоял спиной и оглянуться не успевал), что сто пятьдесят человек позади него в эту самую минуту ложатся на пол и накрывают головы руками, как велели отсыревшие плакаты на стенах заброшенного алтуфьевского бомбоубежища.

Уверенный, что проживает последние свои минуты, Валера сунул руку за пазуху и нащупал у себя под мышкой приклад дробовика. Машинально, без мыслей, потому что представления не имел, как это теперь поможет и поможет ли вообще, в кого именно стрелять и сумеет ли он выстрелить. Под плащом было горячо, ладонь сразу стала мокрая, и он вспомнил про Майбах, огромный и неприступный, которому не страшна была и бомба и до которого нельзя, не успеть было сейчас добежать, и зажмурился. Но вместо взрыва неожиданно услышал голос.

— Эй, друг! — позвал голос. — Ты, в пальто, эй!

Валера осторожно открыл глаза и увидел сильно, до черных синяков избитого человека в залитой кровью рубашке. Человек стоял на чужой, опасной стороне баррикады прямо за спинами молящихся и манил его пальцем.