Но никакой стервы у выезда не оказалось, а были там гулкая пустота, и ужас, и огромные бетонные ворота, которые он увидел впервые, и удушливый смертный запах. Все это испугало Валеру настолько, что назад он в самом деле побежал, несмотря на жару, одышку и больные ноги. А машины стояли пустые, и шаги его звучали одиноко, как последние в мире, и никого вокруг не было, ни единого человека, так что он очень скоро забыл про свое задание, и про шефа, и про тайную дверь в стене, про Майбах и даже про жену, и казалось ему, что за спиной у него гаснут лампы, и проваливается асфальт, и надо бежать быстрее.
Словом, до баррикады он добрался в полной панике — взмыленный, с мокрым пятном между лопаток, и, когда увидел там полторы сотни живых, пускай и тоже довольно измученных людей, от облегчения едва не заплакал.
Но беды его на этом, разумеется, не закончились, потому что стервы не было и здесь. Более того — пройти дальше оказалось нельзя и проход охраняли другие, очевидно опасные люди, и был у них вроде даже пистолет, из которого они то ли убили уже кого-то, то ли собирались убить.
Еще недавно появление в толпе незнакомца в осеннем плаще не осталось бы незамеченным. Тем более что вел он себя странно — тоскливо бродил возле баррикады, вздыхал, и вставал на цыпочки, и правую руку держал неловко, прижатой к боку.
Защитники баррикады выглядели пободрее и от жажды не страдали, однако уныние просочилось и к ним, как отравляющий газ под неплотно прикрытую дверь.