Товарищ "Чума" (СИ)

— Сколько невинного народа при этом пострадало?

— Помяни, Господи, в Царствии Твоём, души невинно убиенных… — монах поднял руку для крестного знамения, но, заметив, как я при этом напрягся опустил. — Грехи наши тяжкие… — прогудел он, опустив глаза. — Но заразу при этом тоже выжгли калёным железом… А с теми кто пролил кровь невинную, Он сам разберется, кто праведник, ибо несть живёт человек и не согрешит… — Тяжело вздохнув, он вновь твердо взглянул мне в глаза.

— И что дальше с этим Киприаном случилось? — решил я вернуться к прежней теме.

— Отчего ж это он так резко «переобуться» решил?

— Переобуться? — Наморщил лоб Евлампий. — А, понял… — Наконец расплылся в довольной улыбке монах, огладив ладонью бороду. — А ты шутник, однако!

Я опять укорил себя за очередную несдержанность. Да сколько можно уже так глупо прокалываться? Но, к счастью, «батюшка» не заострил на этом внимания, а продолжил:

— Обратился к нему однажды юноша по имени Аглаид, сын богатых и знатных родителей. Однажды увидел он девушку Иустину и поразился ее красотой, и стал с тех пор искать ее расположения и любви, она же отвечала ему отказом: «Жених мой — Христос! Ему я служу и ради Него храню мою чистоту».

Вооружившись тайными знаниями и призвав на помощь нечистых духов, Киприан три раза посылал их соблазнить Иустину. Они внушали ей дурные мысли, разжигали в ней плотскую страсть, искушали льстивыми и лукавыми речами, но Иустина побеждала их постом, молитвой и крестным знамением, и, посрамленные и устрашенные крестом Господним, они бежали с позором.

Вознегодовал тогда Киприан и стал мстить Иустине за свой позор. Он наслал мор и язвы на дом Иустины и на весь город, как некогда диавол на праведного Иова. Она же усердно молилась, и бесовское наваждение прекратилось. После такой перемены люди стали прославлять Христа, а Киприан, прозрев, отрекся от дел диавола, исповедал все местному епископу Анфиму, отдал ему на сожжение все свои книги и умолял совершить над ним Святое Крещение…

— Не спорю, звучит красиво… — покачав головой, произнес я.

— Вот только сомневаюсь, что такое отречение просто так далось этому вашему Киприану.

— Весьма и весьма непросто, — не стал спорить отец Евлампий, — существует особый обряд… Долгий, страшный и весьма болезненный. Ибо узы ада не так-то легко разорвать. Но и он будет бесполезен, если в тебе настоящей Веры нет. А она должна быть крепче гранита…

— Вот что, дядь Евлампий, — прервал я монаха, — давай мы этот разговор оставим на потом.