Товарищ "Чума" (СИ)

Даже не взирая на то, что баба. Чувствовался в ней несгибаемый стальной стержень, которого у иных молодых и не будет никогда.

И вообще, я находился в какой-то странной прострации, словно собственная судьба меня совсем перестала волновать. Я понимал, что без оказания мне своевременной медицинской помощи (а её уже точно не будет), обязательно умру. Но отчего-то был спокоен, как никогда в жизни. Хотя, может быть такое влияние на меня оказывала двойная доза вколотого анальгетика? Не знаю. Но думать об этом совсем не хотелось.

— Да чего я всё о себе, да о своих бедах, робятки! — неожиданно спохватилась старуха. — Вам-то чем могу помочь, касатики?

— Тут такое дело бабуль… — начал «издалека» Рэпер. — На мину мы нарвались. Одного из наших убило, а командира здорово осколками посекло… И, похоже, грудину проломило с разрывом легкого…

— Да вижу я, вижу, касатики… — произнесла бабка, внимательно впиваясь своим мудрым взглядом выцветших глаз в мои затуманенные наркотой зрачки. — Я хоть и дара ведовского не имею, но за жизнь нахваталась у Акулины по верхам… Не хочу огорчать вас, робятки, — старуха отвела от меня взгляд, — но не жилец ваш командир — смертушка у него уже в головах стоит! К утру точно помрёт — у меня глаз на покойников намётан…

Самое странное, что я реально ощущал эту «смертушку, стоящую в головах».

— Нам уходить надо, бабуль, — произнес Мазила, собравшись с духом. — Здесь нас рано или поздно вычислят… По следам… Наследили мы здорово… И тебе за нас достаться может…

— А его, значит, у меня оставить хотите? — Строго посмотрела на моих ребят бабка. Сначала на одного, затем на второго.

— Да, мать… — Выдавил Рэпер. — Нам уходить надо, но мы за ним обязательно вернемся…

— И не мечтай! — Жёстко произнесла старуха. — Не жилец он! — Как отрезала она.

— Тогда хотя бы похоронить его по-человечески… — пробасил Мазила, с хрустом сжимая и разжимая кулаки.

— Ироды-то? — уточнила старушка. — Эти точно не похоронят. Навидалася я в детстве таких же, продавших Родину и память предков за тридцать серебряников. Тогда их полицаями, да фашистскими холуями обзывали… Тьфу, погань! — Старуха сморщилась, и её морщинистое лицо превратилось в натуральное печёное яблоко.