Свирид без страха посмотрел мне в глаза и хрипло спросил:
– Убивать будешь?
Я кивнул.
Он не оставил мне времени на раздумья. Или сейчас, или никогда. Молниеносно наклонившись, я схватил с земли топор и кинулся на противника. Он не успел оказать мне сопротивления. И лишь когда из его рассечённого лба мне на руки густо хлынула алая кровь, сказал:
– Спасибо тебе, Господи, за мученическую смерть…
На дрожащих ногах я стоял посреди полыхающего леса, смотрел на скорчившееся у моих ног тело и отчётливо понимал, что победу одержал не я.
Мой поступок никто не заметил – всем было не до нас. Труп убитого Свирида я оставил на горящей лесополосе, и, когда конвоиры пересчитывали измученных и закопчённых каторжан, к моему вящему удивлению, нашлись свидетели, которые собственными глазами видели, как Свирида подмяло падающим деревом. Моё торжество продлилось недолго. Вечером того же дня, глядя на опустевшие нары Свирида, я явственно услышал его голос и понял, что никогда не избавлюсь от этого наваждения. Не знаю, может, у людей оно зовётся совестью… Мои муки стали столь невыразимы, что однажды в припадке неизбывной тоски, я сунул руку в пилораму, надеясь, что телесная боль клином вышибет боль душевную.
В миг, когда пила с визгом и хрустом рвала мне плоть, я не выдержал и завыл от боли. И странное дело, вместе с воем из моей груди вылетел стон: «Услышь меня, Господи!» и на краткий миг мне показалось, что меня слышат.
Очнулся я на больничной койке, а подле меня сидел больничный санитар, похожий на чёрта из преисподней.
Это был Нгуги. От дикой боли спекалось всё внутри, но на душе легче не стало, и я понял, что меня можно всего разрубить на куски, но, пока бьётся сердце, мира для себя я не найду нигде на земле. Много раз после этого я кричал, звал и даже выл, но небеса меня не слышали. И лишь однажды я понял, что у меня ещё есть надежда на прощение, потому что Всевышний не оставляет без милости даже самых закоренелых преступников. Он послал мне соизволение каждый день слышать имя Анна.
Выговаривая её имя, Алексей Ильич бросил взгляд на портрет на стене, утонувший в темноте весенних сумерек.
Лампу они не зажигали, и Аня радовалась, что можно не смотреть на хозяина, а только слушать. Слушать и молчать, потому что она не знала, какими словами можно ответить на эту страшную повесть."
"Окончив рассказ, Алексей Ильич помолчал, потянулся к ковшу на столе, отпил пару глотков и сказал своим обычным тоном, каким всегда отдавал ей приказания:
– Ну а теперь перейдём к делу.
