Все-таки смаргиваю слезы, вспомнив, как тройняшки скучали все эти дни и спрашивали об Адаме. А мне нечего было им ответить. И сейчас – тоже. Туманова гложут сомнения, и он не может скрыть душевных метаний."
"Сжимаю цепочку в кулаке, протягиваю руку к тумбочке и аккуратно отпускаю украшение, которое с тоскливым звяканьем падает на дерево. Не для меня оно было, а для матери его родных детей.
И они у него обязательно будут, только не со мной.
- Я не играл, - Адам опускает взгляд на часы.
- Тогда ты должен понимать, что я права, - говорю безэмоционально.
- Прошу тебя, давай поставим на паузу, остановим это… На время, - заикаюсь нервно, - пока ты не примешь окончательное решение.
Туманов ломается и зависает, как старый компьютер. Не спорит.
Я же берусь за ручку двери. Нажимаю уверенно. Мы все выяснили, теперь Адаму предстоит сделать выбор. И он точно будет не в пользу чертят. Как и большинство мужчин, этот не сможет полюбить чужих детей. Сам осознаёт, поэтому не дает конкретного ответа сейчас.
- Стой, я подвезу, - спохватившись, он лихорадочно ищет ключи от машины.
- Я за рулем, - распахиваю входную дверь, возле которой мы с ним совсем недавно… Но больше это не повторится! Я не умею «для здоровья». Больнее стало. – И я достаточно взрослая девочка, чтобы добраться домой самостоятельно. Привыкла, - пользуюсь замешательством Адама и ухожу.
Мне остро необходимо провести некоторое время в одиночестве, чтобы подумать. И сделать перезагрузку перед встречей с детьми. Вернуться в образ приличной мамочки.
У них ведь нет других родителей, кроме меня. Я опять обязана быть сильной. Чтобы заменить им двоих…
Глава 31
Агата
Около восьми лет назад
- Останься со мной, - прошу тихонько, неуверенно. И, глотая слезы, поглаживаю руку Макара, которой он опирается о больничную койку. – Хоть на пару часов, - едва не умоляю.
Сердце в клочья. Тело ломит при малейшем движении. Живот болит все сильнее по мере того, как я отхожу от наркоза. Пытаюсь повернуться на матрасе, чтобы поймать взгляд мужчины, но он упорно глаза отводит.
Смотрит в окно. Убирает руку, когда я веду ладонью вверх по предплечью. Словно ему противно.
Внутренности скручиваются в узел. Сжимаются до предела. И, достигнув его, будто лопаются во мне. Взрываются.
- Ай, - касаюсь живота, через который простреливает резкий импульс.
Пальцами наткнувшись на повязку, опускаю глаза. Коричневатая, пропитанная лекарствами и моей кровью, полоска выглядит уродливо. Но еще ужаснее то, что под ней.
