Тропами вереска

Выскальзывала я из птицы грубо, даже не извинилась, не поблагодарила, понеслась по бледнеющему лунному лучу, влилась в свое тело…

Ильмир в меня чуть ли не носом утыкался и, кажется, к губам моим примерялся. И платье на груди мне расстегнул. Мокрое, кстати… платье.

– Пошел вон! – рявкнула я так, что он отшатнулся и еле на ногах устоял. Я приподнялась, осмотрелась. Волосы и платье мокрые, рядом кувшин пустой валяется, Саяна каркает как оглашенная, Тенька рычит, служитель стоит, хмурится.

– Ты белены с поганками объелся? – завопила я.

 – Да я тебя сейчас…

– Я думал, ты умерла, ведьма. – Ильмир сел на лавку тяжело, уставился на свои руки, сжатые в кулаки.

Я села, потрясла головой, с которой капала вода. Да уж…

– Души в твоем теле не было, – протянул служитель, подняв голову. – Я почувствовал. Пустая совсем стала, как шелуха ореховая, без ядрышка.

– Так у ведьм ведь и так души нет, служитель! Разве твой бог не это говорит? – Я фыркнула и пошла в закуток переодеваться.

– Не знаю… – чуть слышно пробормотал он. – Я уже не знаю… Ничего не понимаю…

Отвечать я не стала, надела новый балахон, который сшила недавно, и пошла завтракать. Все равно ночь закончилась, а пойманная совой мышь осталась в утробе птицы. Я же была голодна. Ну а потом по своим делам отправилась.

Несколько дней прошли – промелькнули. Служителя я почти не видела, только замечала, что лачуга моя вид почти приличный приняла. Крышу Ильмир подлатал, стены утеплил, дыры законопатил.

Каждый день я ему работы все больше поручала, а он все равно успевал! Уж я и пиявок велела собирать, и репей колючий, и яйцо птицы клют мне добыть, что на верхушке сосны живет, а ему хоть бы что! Пиявок мне целое ведро приволок, колючек мешок, и грозная птица с ним не сладила! Обиделась только на меня. Вечерами, дела мужские переделав, служитель стал в лес уходить, куда и зачем – я не спрашивала. Хотела разок полюбопытничать, проследить, да сама себе по носу длинному и щелкнула за глупость… Делать больше нечего, как за прихвостнем Светлого бога следить!

Березонька моя облетела, уронила золотые листочки на землю.

Но сухих ветвей почти не было, и от того пело мое ведьминское сердце. Зимушка шла на мягких лапах, подкрадывалась неслышно, обносила лес белой пылью, словно сахаром. И как-то вечером почуяла я, что со дня на день войдет она уже полноправной хозяйкой, устелет землю снежным покровом.