Тропами вереска

Пеньки мшистые, коряги и валежник, берлогу медвежью, норы и гнезда. Всем поклон отвесила, у всех прощения попросила. Ухала сова, полеты наши вспоминая, выл волк, смотрели из чащи глаза звериные. Свидимся или нет, а старалась я им защитой быть и помогала, как умела.

Попрощавшись, пошла по тропке к озеру. Ледок еще не сошел, лишь поломался. Я присела рядом, провела рукой, и под ладонью моей встала льдина стоймя, заблестела серебром. Как раз и первый луч верхушки осветил, сполз ниже, отразился в моем зеркале.

Я смотрела внимательно, как волосы пегие серо-русыми становятся, как исчезают бородавка да метки ведьминские, как из глаз желтизна уходит. Не обманул демон, человеком стала. Да не собой. На рыжеволосую Шаиссу нисколько не похожа, смотрела на себя новую, но не узнавала. Волосы пепельные, глаза цвета блеклого да неопределенного, то ли голубые, то ли серые, лицо бледное, словно и солнца не видевшее. Все в моей новой внешности непримечательное было, обыкновенное, мимо пройдешь – не заметишь, спросят – не вспомнишь.

Вздохнула, убрала ладонь с льдины, и упала она, разбилась на кусочки.

Я вскинулась. Обернулась. Стояла она, растерянная, дрожала в домашнем легком платьице. Конечно: какой обличье сменила, такой и осталась моя сестрица! Словно за восемь лет и не изменилось ничего! Ни на день Леля не повзрослела, такой же девчонкой голубоглазой осталась! Раньше между нами два года разницы было, а теперь десять! Для меня время прошло, а для Лели – нет.

– Шаисса? – неуверенно повторила она, мелко дрожа на стылом ветру.

Я очнулась, бросилась к ней, сдергивая пуховую шаль и укутывая сестренку.

– Лелечка! Душа ты моя, сестричка ненаглядная! Как же я рада тебя видеть!

Сестра растерянно хлопала глазами, озиралась, и я потащила ее к домику.

– Идем скорее, замерзнешь!

– Что ж ты наделала? – слабым голосом спросила она, покорно переступая ногами.

– Потом! Все потом, моя хорошая! – Я рассмеялась от охватившего меня счастья, не удержалась, стиснула ладошку сестрички.

В лачугу я ее затащила и, все еще не веря, стала ощупывать, тискать, как в детстве. Лелька покорно терпела мои объятия, хоть и морщилась. Таир проснулся, сел на тюфяк, зевнул во весь рот. И вскочил, кинулся к нам.

– Лелька, ух какая ты! Пригожая!

Сестрица зарделась под взглядом паренька, потупилась, но тут же нос задрала.