Наговоры ведь разные бывают – и на злые дела, и на добрые…
– Вот такой? – спросил я, показав ему вынутый из кармана галифе щиток.
На лице дворецкого явственно изобразились страх и изумление:
– Он самый! Так это, значит, вы их сняли, господин капитан?
– Только этот один, – сказал я. – Когда я его заметил, он один и оставался. Крепко подозреваю, кто выдрал остальные, но это мое дело, и я с ним сам разберусь…
– Все равно получается, что вы ее выпустили…
– Ну и что? – пожал я плечами. – Ничего страшного, если подумать.
Не упырь и не ведьма, в конце концов. Просто-напросто девушка, каким-то чудом прожившая в картине двести лет. Значит, почти все погибли… Интересно, кто все это устроил?
Иштван невольно оглянулся и понизил голос:
– Я так подозреваю, инквизиция… Тогда она была в большой силе. В семьсот двадцать восьмом в наших местах они сожгли двенадцать ведьм. Правда, они все были из простонародья, а со знатными, богатыми и влиятельными в округе господами решили поступить по-другому, не доводя дело до суда и костра…
Сущий фантастический роман, подумал я.
Волшебные картины, секреты старых алхимиков, зловеще сверкающие в ночи кинжалы инквизиции! Но ведь я сам кое-чему был свидетелем, никак не укладывающемуся в рамки материализма, – и это, честно говоря, только раздражало и злило. Ну вот категорически не мое!
– А потом? – спросил я, только чтобы не оставлять дело незаконченным – привык все доводить до конца.
– Знакомый чуть ли не на коленях умолял барона забрать картины – хоть они и «запечатаны».
Ну, барон и забрал. Судя по всему, он-то был не робкого десятка, да и всяким необычным интересовался гораздо больше, чем этот его знакомый. Повесил у себя в кабинете и, как сам писал, иногда долго простаивал перед ними, но ни разу ничего не произошло – самые обычные картины, если не знать их истории. Ну, а снимать печати он все же не решился – настолько далеко его интерес к необычному не простирался. Так они и висели у него больше ста лет. Дедушка Шандор заинтересовался в первую очередь рукописью, но вдова по какому-то капризу соглашалась продать ее только вместе с картинами.
Он и купил – просила она не так уж много, и он решил, что в случае графского неудовольствия возместит своими. Только граф его похвалил и велел повесить картины у себя в кабинете. Так они там и висели очень долго. Сын графа Лайоша совершенно не интересовался ни живописью, ни книгами, но библиотеку сохранил – как фамильное достояние, понимаете ли.
