Цыганочка, ваш выход!

 – Мы никак не можем сейчас отказаться! Уже приехал Штопор со своими, орёт как недорезанный, требует Нинку Молдаванскую! Сам под «марафетом»! Антонина Яковлевна, это уже опасно! Если мы скажем, что вы больны, он просто…

– О-о-о, чтоб вас разорвало всех… – простонала Нинка Молдаванская, отчётливо понимая, что Моня прав и надо, хоть сдохни, подниматься и выходить в ненавистный зал ресторана. Но стены вокруг плыли, голова горела, а пальцы, сжимающие виски, напротив, казались ледяными.

«К чёрту!!! Встала и пошла, ты на работе!» – свирепо приказала себе Нина и резко поднялась с места.

Пол тут же накренился: ей пришлось с размаху ухватиться за Монин рукав. Скрипач бережно подхватил её под локоть и повёл на эстраду.

Коммерческий ресторан «Савой» в этот дождливый весенний вечер 1922 года был полон. Чуть фальшивящее пианино гремело во всю мочь, и Нина поняла, что Ида Карловна наяривает явно заказные «Кирпичики», с грехом пополам перекладывая их на мажорный лад. В большом зале было людно, шумно.

Хорошо одетые люди со словно нарочно подобранными брюзгливыми физиономиями сидели за столами, уставленными бутылками и «закусью». Было много женщин – в шёлковых платьях и крошечных – по последней моде – шляпках, сильно накрашенных, со стрижеными волосами. Синий папиросный дым завесой качался в спёртом воздухе, и у Нины ещё сильней заболели виски.

– Где он? – морщась, спросила она у Мони. Скрипач взглядом показал на крайний у окна столик, и у Нины всё оборвалось внутри.

До последней минуты она глупо надеялась, что Штопор устанет дожидаться её выхода и уедет развлекаться в другое место. Дождался всё-таки, змей. Не уехал.

У Серёжки Штопора, наводившего ужас на всю Москву бандита, было плоское, стёртое, как старая монета, ничем не примечательное лицо, которое Нина никак не могла запомнить. Но блёклые, мутные, как у снулой рыбы, глаза Штопора внушали ей неистребимое отвращение, скрывать которое ей с каждым разом было всё тяжелее. Однако избавиться от блатного поклонника было невозможно.

Штопор появлялся в «Савое» каждый день, и Нина уже перестала надеяться на то, что его когда-нибудь арестуют или застрелят.

Однако надо было работать. Нина отпустила руку Мони и медленно вышла в пятно света на эстраде, поправив шаль на плече и чуть заметно кивнув музыкантам. В тёмном зале никто не заметил этих приготовлений, и первые такты романса утонули, неуслышанные, в хмельном шуме разговоров и смеха.