Цыганочка, ваш выход!

И сильно порчу вам репутацию в глазах цыган.

– Да с чего вы взяли?

– С ваших собственных слов. У меня, на мою беду, очень хорошая память. – Наганов шагнул к Нине, и она невольно качнулась ему навстречу. Но он не попытался взять её за руку, приблизить к себе. Глядя ей в глаза, спокойно сказал:

– До свидания, Антонина Яковлевна. Если у вас будет во мне нужда, дайте знать. Желаю здравствовать.

С тихим стуком закрылась дверь, метнулась по полу тень от приподнятой сквозняком занавески. Нина бессильно прислонилась спиной к подоконнику, закрыла глаза, чувствуя наряду с облегчением странную, ноющую боль под сердцем.

Она не знала, сколько прошло времени, когда в дверь осторожно постучали и на пороге появилась Ида Карловна.

– Ниночка, можно к вам на минутку? Я хотела лишь сказать, что ваши девочки у меня, я их накормила, и они заснули. Я с удовольствием оставлю их до утра…

– Нет-нет, сейчас я их заберу! Благодарю вас, Ида Карловна, спасибо! – очнулась Нина. Выходя из комнаты, она спиной чувствовала внимательный взгляд соседки, но Штюрмер так и не задала ей ни одного вопроса и, после того как Нина перенесла спящих дочерей в свою комнату, только вполголоса пожелала ей спокойной ночи.

Нина прикрыла девочек своей шалью, погасила лампу, мельком отметив, как мало осталось керосина, аккуратно повесила на стену гитару, допила холодный чай из кружки. И до самого утра неподвижно простояла у окна, глядя в темноту и слушая, как шуршит дождь в маленьком садике и капли сползают по мокрым листьям.

Наганов сдержал своё слово: больше в квартире на Солянке его не видели. Но одного-единственного его посещения хватило, чтобы за Ниной прочно закрепилось прозвище Чекистовка. Произносилось это, впрочем, без презрения, а больше с опаской. Задирать Чекистовку на общей кухне теперь не решалась даже Фенька Охлопкина, и самое большее, что она себе ещё позволяла, был пущенный Нине в спину шёпот: «Расселась тут в комнате без закону, а он на ей всё едино не женится!» Но стоило Нине обернуться – Фенька радужно улыбалась ей щербатым ртом, из которого торчал измятый окурок, и торопилась к своему примусу.

– Сиди, говорят тебе… Вот луна уйдёт – тогда…

Двухэтажный дом за высоким забором стоял молчаливый, тёмный. Лунный свет белел на запертых ставнях. Вокруг, на пустой улице, тоже было тихо, замерли чёрные ветви яблонь, перевешивающиеся через заборы, не лаяла ни одна собака. Но Беркуло ждал. Ждал, прислонившись спиной к забору и слыша рядом дыхание сына.