Ты у меня под кожей

Но мне жизненно важно, чтобы кто-то близкий, человек, которому я на сто процентов доверяю, озвучивал это снова и снова. Это словно аутотренинг.

— Слушай, ты будешь есть свой пирог?

Опускаю взгляд к тарелке. Мой любимый тирольский пирог с грушей. В нем жутко калорийный сливочный крем, а потому я себе его позволяю нечасто. В основном, в качестве поощрения за что-то, а тут… Заказала и только. Ничего не хочется. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела — и не могу. На нервах мысли о еде вообще не возбуждают.

— Нет. Можешь взять себе, если хочешь.

— Конечно, хочу! Я, в отличие от некоторых, диетами себя не морю.

— У меня молодой любовник, забыла? — улыбаюсь грустно. — Мне нужно держать себя в форме.

— Как будто у тебя когда-нибудь были старые.

— Всякие были. Но сейчас, знаешь, я их лица даже не вспомню. Словно не было ничего и никого до Рината.

— Тебя послушать, так можно подумать, будто у тебя этих мужиков был миллион! Но ведь это неправда.

Просто ты еще советскими мерками меряешь, когда секса не было, и один партнер на всю жизнь считался нормой. Забывая о том, что в современном мире все устроено совершенно иначе. Ты вообще в курсе, какая средняя норма для женщины? Нет? Девять партнеров за жизнь. Я, между прочим, читала одно занятное научное исследование…

— Наташка, не грузи…

— Да я тебя отвлечь, дурочку, хотела.

— Можешь считать, тебе это удалось.

— Спешишь куда-нибудь?

— Нет. Просто нервничаю перед встречей с отцом.

— Решилась все-таки? — Наташа отвлекается от пирога и чуть приподнимает брови-ниточки.

— Да. Я тут, знаешь ли, так разозлилась! Подумала, какого черта, Сашка? Долго ты еще будешь позволять прошлому руководить твоим настоящим? Да, те события разрушили меня до основания. Но не случись их, я бы наверняка не стала той, кем я стала, собрав себя по крупицам. Папа, конечно, совершил чудовищную ошибку, но ведь он мой отец. У нас было столько хорошего… Помню, в детстве, каким бы уставшим он ни вернулся с работы, всегда находил время почитать мне сказку на ночь.

Хотя читал он, надо сказать, паршиво. Без всяких интонаций. Зато громко и так… отрывисто, будто отдавал команды или устав чеканил. А вместо «вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец», командовал мне «отбой».

Я смеюсь, но с губ срывается всхлип. Веду по щеке рукой и понимаю, что плачу. Наташка удивленно на меня косится.