Ты у меня под кожей

— А как еще?! Ты забыл, что сделал с моим отцом?! Забыл, где он находится? Что ты мне предлагаешь? Просто сидеть и смотреть на это? Сложа руки сидеть?! — она орет и, все же каким-то образом освободившись, обеими руками бьет меня в грудь, толкает. — Я его пять дней не видела. Пять… гребаных дней! Я ничего о нем толком не слышала.

— Кто ж тебе мешал? — ору в ответ. Сашка замирает. И только глазами хлопает. Раз, другой. Её кулаки разжимаются, и руки плетьми падают вдоль тела.

— Что ты хочешь сказать?

— Кто тебе мешал прийти его навестить?

Она устремляет взгляд в пол и проводит двумя ладонями по волосам, приглаживая их к ушам.

Облизывает губы, снова трет… на этот раз шею.

— То есть ты хочешь сказать, что я… Я могла прийти… — с шумом дышит носом, — и меня бы вот так запросто взяли и впустили?

— Вот так запросто взяли бы и впустили.

Она снова отворачивается. В сумраке стоянки не сразу замечаю, что она начинает дрожать. Ночи в начале сентября довольно прохладны, но от раскаленного за день асфальта парковки волнами исходит жар.

Ее дрожь не от холода. В ней снова что-то рушится и ломается. Наверное, ложные представления о жизни в целом. И в частности — обо мне.

— Говорю, дай ключи. В таком состоянии ты не поведешь. Это самоубийство.

Саша колеблется, но когда я протягиваю руку, послушно достает из сумочки брелок и вкладывает в мою ладонь.

— Послушай, ты после не позвонил… Я решила, что…

— Что пора переключаться на Жданова. Я понял, — сам пугаюсь от того, как буднично звучит мой голос.

Ведь с какой стороны ни посмотри, ситуация — хуже некуда. Любой уважающий себя мужик бежал бы от нее со всех ног. Но мне почему-то кажется, если я выстою, моя награда в виде любви этой женщины с головой окупит все мои усилия.

Я завожу мотор. Сашка сглатывает:

Она тоже понимает, что ситуация ненормальная. Просто ничего не может изменить. Киваю.

— Что касается твоего отца…

— В пределах разумного, там, где это не будет мешать интересам следствия, я сделаю для вас все, что в моих силах.

Надеюсь, ты понимаешь, что у меня в руках сосредоточена вся полнота власти и другие…

— Я понимаю, — перебивает она. Хорошо. Хорошо, что мне не нужно это договаривать. Потому что, мать его так, это унизительно. А у меня еще осталось какое-никакое достоинство.

— Тогда, надеюсь, ты понимаешь и то, что пока мы вместе, никаких других в непосредственной близости от тебя я не потерплю.

Сашка отчаянно трясет головой. Мы надолго замолкаем. Только мотор ее БМВ урчит.