Убей свою любовь

Камин горел, около него в кресле сидел папа с неизменной алюминиевой кружкой.

– Ты чего бродишь? – пробурчал он, делая глоток.

– Да так... – Я бросила записи в камин, и пламя облизало их со всех сторон, превращая в тонкие ломкие кусочки.

– Так... записки сумасшедшего.

У меня внезапно вспотели ладони, а в голове созрел вопрос – выкристаллизовался до последней буквы. Медленно разогнувшись, я встала перед отцом во весь рост и напрямую спросила:

– Папа, а какая группа крови была у мамы?

– Третья, – буркнул он.

– Вторая.

– Забавно просто. А у меня вот почему-то первая.

Я внимательно следила за выражением его лица и могла поклясться, что в какой-то момент уловила в нем намек на тревогу.

– Ну, мало ли как бывает.

– Не бывает, папочка. – Я села на подлокотник второго кресла и продолжила: – Понимаешь, не бывает. У меня может быть либо вторая, либо третья. Но первая – никак. Ты забыл, что я анатомию преподавала и институт окончила? А эта информация вообще из учебника биологии по школьной программе.

Не знаю, откуда во мне зародилось это подозрение. Про кровь я знала и раньше. Когда я лежала после операции и попытки вскрыть вены, срочно нужно было переливание, и ни кровь отца, ни кровь братьев не подошла. Я слышала потом разговор ночных медсестер – мол, девочку-то нагуляли где-то. Одна из сестричек тогда возразила – мол, может, в маму, на что тут же получила ответ – а как тогда братья? У одного вторая, у другого – третья, а у нее – первая? Тогда, будучи в полной прострации и не совсем вменяемой, я не придала значения этим словам, а потом и вовсе о них забыла, но сегодня, прочитав дневник Реваза и припомнив папины частые оговорки, решилась спросить.

Папа молчал. Мне показалось, что он вспоминает что-то, и эти воспоминания ему неприятны. Но я должна – обязана узнать правду, мне именно сейчас это важно.

– Папа, что же ты молчишь?

– Тут не раскричишься, Саня, – вздохнул он. – Не думал, что это когда-то всплывет, все сделал, чтобы не всплыло – а гляди ж ты.

Он допил чифир и отставил кружку, полез за «Беломором», с которого так и не перешел на более цивильные сигареты.

– Усыновили мы тебя, Саня. Было тебе в то время четыре с небольшим. Худющая, вертлявая, как детеныш кикиморы, кудри спутанные так, что в две расчески разбирали с матерью. А говорила так чисто, будто по книге. Стихи, помню, все читала. Заберешься на стул – и давай поливать.

– Но... зачем? Ведь у тебя были дети...

– Были.