Убийство городов

Кольчугин помнил эти возвращения домой, радость первых часов, сладостные объятья жены, лепет детей. И потом, чуть ли не сразу, – рабочий стол, печатная машинка, вправленный белый лист. И паника, боязнь ударить по клавише, словно за этим последует взрыв. Белый лист отторгал его, не пускал, источал невидимую радиацию, как тот ядовитый блок, к которому он пробирался в респираторе, преодолевая мертвящий страх.

Первые фразы, неловкие и неточные, которые отскакивали, как пули от брони, ударяли обратно в сердце. Вторжение в роман было подобно вторжению света в черную холодную гору, когда утренний луч медленно проникает в гранит, и гора, чувствуя проникновение света, начинает стонать и петь.

Первые недели работы, счастливые и мощные, когда душа, полная непочатых сил, строит роман, как свое подобие. Люди, голоса, обожание, поцелуи и ненависть. Он создавал своих героев, переселяясь в них, был женщиной, бегущим медведем, лазурной мечетью, взорванным танком. Переливался в роман, как Создатель переливался в мир в первые дни творенья.

Первые месяцы ежедневной работы, мощной, уверенной, с виртуозным мастерством, когда, послушные его воле, возникают герои, вплетаются в канву романа, как разноцветные ленты вплетаются в половик. И движется, растет красочная ткань. Домашняя жизнь, дети, жена, литературные встречи, ужины в шумных литературных компаниях – все кажется мнимым. А истинная жизнь, истинное пространство и время находятся там, в романе. И он проживает эту вымышленную жизнь, как подлинную.

Роман наполовину написан.

И сил почти не осталось. Истощенный ум, истощенная плоть, надрывные часы, когда он принуждает себя садиться за стол. Он не любит свою работу, не любит роман. Роман враждебен ему. Так бурлак тащит по мелям груженую баржу, слыша скрип донных камней, не в силах затянуть свою хриплую песню, кровеня плечо бичевой. Стол с машинкой кажется местом пытки. И находятся сотни поводов, чтобы не сесть за стол, не тронуть клавиши, не услышать металлический стрекот.

Он просыпался утром и смотрел на рабочий стол так, словно ему предстояло вылить в ненавистный роман очередной стакан крови.

И последние дни, ужасные, как бред. Так схватываются в рукопашной. Так поднимают на деревянную рогатину свирепого зверя. Так бегут от разъяренной толпы. Каждый абзац, каждая фраза, каждая буква причиняют страдание. Роман ревет, словно поезд, несущийся сквозь туннель. И вот во тьме возникает круг света. Поезд выносится из туннеля и удаляется. Роман завершен. Роды состоялись.