«Жалкая, какая я жалкая! – злилась я на себя, изнывая от жажды и от желания облизнуть губы и выплюнуть, наконец, мерзкую, разбухшую от слюны тряпку.
– Ну, все, красавица, – шлепнул меня по предплечью лекарь, извлекая металлический стержень, затем звякнул чем-то стеклянным. – Ты бы все равно долго не прожила. Все так и должно было случиться. С инквизицией.
Я захрипела со стоном, пытаясь хоть этим звуком выразить всю свою ненависть. А чернокнижник зачем-то убрал с моего лба прилипшие пряди и сообщил:
– Можешь считать это актом милосердия, Абели Мадлен: потеряв столько крови, ты вряд ли доживешь до утра.
Но не стоит благодарности, – лекарь помолчал немного, складывая вещи, потом застучал каблуками сапог по камню и уже издалека, видимо от самой двери, бросил: – Этьену так не повезет – инквизиторы имеют привычку растягивать удовольствие. И его муки останутся на твоей совести. Помни об этом. Прощай.
Заскрипели старые железные петли, и я потеряла сознание.
* * *Очнулась я от ощущения пронизывающего холода, вдохнула ртом и поняла, что кляпа больше нет.
Ничто не мешало мне дышать! Разлепив тяжелые веки, я увидела перед собой каменные стены, усыпанный соломой пол, освещенный ярко пылающим камином и факелами на стенах. Я лежала в одной рубашке на студеном полу. Связаны были лишь мои руки. Левая мучительно ныла, словно лекарь не только забрал из нее кровь, но и все вены вытянул наружу.
– Ах, бросьте, мэтр Капотэ! Разве мне есть дело до указаний какого-то де Моле, когда обвиняемая передана на суд церкви? – проговорил голос мерзкий и визгливый, словно у костлявой сварливой торговки.
– Мне ли не знать ведьм!
Я осторожно скосила глаза. На некотором удалении от меня за стол садился худосочный монах-францисканец с мясистым носом на розоватом лице, которое больше бы подошло некрасивой, безбровой почти тетке в летах, нежели не старому еще, хоть и лысому мужчине в рясе.
– Я думаю, уважаемый брат Лоренцо, что больше вино в их дурных головах нагнало страху, чем сама ведьма, – ответил голосом мэтра Капотэ толстяк, стоящий рядом с монахом.
И я убедилась, что представила того совершенно точно. Щеки его были не только дряблыми, изъеденными оспинами, но к тому же одутловатыми, будто серая пшеничная каша, вылезшая из горшка. Одет он был по-мирски, как горожанин средней руки. Маленькие глазки толстяка заискивающе проследили за францисканцем, а затем свиной прищур мэтра Капотэ умаслился, остановившись на темном, размером с яйцо рубине, лежащем посреди стола.
