Шурупы сыплются на пол, оставляя на крашеном железе длинные неровные следы, словно ленты серпантина. Я порчу два листа, и отец отправляет меня домой.
Произошедшее потом размылось в моей памяти. Я вижу лишь отдельные кадры: перевернувшееся небо, приближающийся ко мне кулак, странное, дикое выражение глаз мужчины, которого я не узнаю.
Вечером пытаюсь что-то нацарапать в своем дневнике. Забинтованная рука страшно болит. Спрашиваю себя, почему он не остановился, когда я его просила. «Мне казалось, меня избивает зомби, – пишу я.
– Он меня словно не слышал».
В дверь стучится Шон. Я прячу дневник под подушку. Он входит. Плечи его опущены. Это была игра, очень тихо говорит он. Он не представлял, что сделал мне больно, пока не увидел, как я прижимаю руку к груди. Осматривает мое запястье, щиколотку. Приносит мне лед, завернутый в полотенце, и говорит, что в следующий раз я должна сказать ему, когда что-то пойдет не так. Он уходит. Я возвращаюсь к своему дневнику. «Неужели это действительно была лишь игра? – пишу я.
– Неужели он не чувствовал, что причиняет мне боль? Я не знаю. Я просто не знаю».
Начинаю разговаривать с собой, потому что уже сомневаюсь, действительно ли говорила понятно: что я прошептала, а что прокричала? Решаю, что, если бы попросила иначе, более спокойно, он остановился бы. Твержу это, пока сама не начинаю себе верить – и случается это очень быстро, потому что я хочу верить. Утешительно думать, что все дело во мне, – это значит, что смогу со всем справиться сама.
Откладываю дневник и ложусь в постель, твердя все это, как стихотворение, которое решила выучить наизусть.
И я почти уже выучила, как вдруг декламация прерывается. Перед моими глазами картинки – я лежу на спине, мои руки удерживают над головой. А вот я на парковке. Смотрю на свой белый живот, потом вверх, на брата. Выражение его лица забыть невозможно. В нем нет ни гнева, ни ярости. Никакой ярости. Только непередаваемое наслаждение. А потом начинаю понимать, хотя и сопротивляюсь этому: источник наслаждения – мое унижение.
Это не случайность. Такова была цель.
Это понимание захватывает меня врасплох. Несколько минут не могу прийти в себя. Поднимаюсь с постели, беру дневник и делаю то, чего никогда прежде не делала: описываю все, что случилось. Пишу не расплывчатым, неопределенным языком, как раньше. Не прячусь за намеками и предположениями. Пишу то, что помню: «Был один момент, когда он силой вытащил меня из машины: зажал мне обе руки над головой, и у меня задралась рубашка.
