“Парашютист” хотел шито-крыто Сусликову рога ветвистые наставить. Но Дима не из тех, кто согласится жить с подобными украшениями. Он послал жену к ее такой-то, не любимой им, маме и хлопнул дверью. Сына жалко, тем более что Татьяна из мести препятствует их общению. Ничего, вырастет пацан — разберется, что к чему.
Анна — замечательная женщина, хохотушка, свой парень. Но и ей подавай того, не знаю чего. Его нежность, ласки — они что, сами за себя не говорят? Он ей пальцы на ногах целует, а ей развесистых фраз хочется? С работы удирает, как только услышит, что она может приехать, — никогда прежде ради женщины себе такого не позволял.
И об одном только просит — ничего не меняй, останови мгновенье. Мне от тебя ничего не надо, кроме того, что уже есть.
На большом белом листе ватмана Сусликов крупно написал: “Я тебя безумно люблю!” — и повесил на стену напротив дивана. В первый раз увидев “дадзыбао”, Анна развеселилась. Но затем Дима, стоило только ей заговорить на отвлеченные темы, молча указывал на плакат.
И Анна посоветовала перевесить лозунг на кухню — для сантехника, которого уже полгода не могли дождаться.
Глава 3
Луиза Ивановна умерла ночью. Накануне вечером все было как обычно: она почитала Кирюше, проверила у Дарьи задание по математике, обсудила с Галиной Ивановной, что готовить на завтра. Анна пришла поздно, заглянула к свекрови — та спала, горел маленький ночничок, лежала на столике книжка с закладкой. А утром Анна услышала истошный крик дочери:
— Мама! Иди скорее! С бабушкой плохо! У нее рот открылся!
Луиза Ивановна была мертва.
Анна подвязала ей косынкой подбородок, сложила руки на груди, зачем-то подоткнула одеяло, словно пыталась сохранить последнее тепло. Стала на колени рядом с кроватью, опустила голову на краешек и разрыдалась. Не уберегла. Милый, родной, светлый человек. Всех успокаивала, детей мирила, когда ссорились, ее подбадривала и всегда во всем оправдывала — ни одного упрека за всю жизнь, глаза опустит, если не согласна, и в сторону отойдет.
Как она Юру любила, гордилась им! А потом мужественно приняла его перерождение в беспомощного тупого ребенка.
В дверях комнаты столпилась вся семья. Татьяна, дети, Галина Ивановна, Юра — все, кроме Ирины, плакали. Ирина успокаивала Юру, вытирала ему слезы.
— Мама, я боюсь! — всхлипнул Кирюша.
— Мама, боюсь! — повторил Юра.
Ей нельзя распускаться, она потом поплачет. Анна поднялась с колен, вытерла лицо.
— Даша, Кирюша, бабушка умерла, но вы ее не бойтесь.
