Пока, правда, без работы, но Мазуров запускает новую картину, обещал Олега взять вторым режиссером.
— Пока без работы он уже второй год, — вставила Ольга.
— Ты не права, Оля, — мягко возразила Ира. — Творческий человек не марионетка у конвейера.
— Ну да, творческий — это когда на твою зарплату пьянствует.
— Мазуров — известный режиссер? — Анна прервала их перепалку.
Ирина принялась рассказывать о кинематографических новостях. И в каждой фразе, в, том, как она строила предложение, какие оценки давала, чувствовались отголоски высказываний и мнений Олега.
Ирину многие их однокурсники не любили. Как ни странно, за ее доброту. Ирина носила в сумке чистые тетради и запасные ручки, на случай если они кому-нибудь потребуются. Требовались многим, но никто и не думал возвращать ей одолженное. Она спешила первой поднять упавшую книжку и освобождала место в столовой, не доев обеда. Ира помогала друзьям и малознакомым людям, но вызывала раздражение своей услужливостью. Ее худенькое, чуть лисье личико скорее предполагало вредное ехидство, чем монашескую добродетель.
Один из однокурсников назвал Ирину доброту тошнотворной еврейской прикидочностью. Но Анна совершенно точно знала, что Ира не прикидывается, она такая и есть — нелепая в своем желании всем угодить. Казалось бы, Ира должна была стать хорошим врачом. Но этого не случилось: больные принимали ее мягкость и сочувствие за проявление профессиональной слабости. Ира прозябала на должности участкового врача окраинной поликлиники, безо всяких перспектив на продвижение.
Анна и Ольга жили в одной комнате в общежитии. Сошлись с Ирой, потому что она, в отличие от многих москвичек, была лишена столичного снобизма. Анна прежде часто думала о том, что Ире надо родить дюжину детей и расходовать на них свою безбрежную доброту. Но сейчас, глядя на ее тщедушное тело, Анна сомневалась, сможет ли подруга выносить хотя бы одного ребенка. Да и Олег детей не хотел, называл их растущей протоплазмой.
В семье Носовых лозунг “пожить в свое удовольствие” пропагандировала Ольга, у которой было две младших сестры, и в детстве она нанянчилась вдоволь.
Подруги сидели на кухне, пили чай и расспрашивали Анну о заграничной жизни. Она с трудом подбирала слова — тамошний быт настолько отличался от здешнего, что, о чем ни скажи, получается, будто принижаешь родину."
"— Вы прилично там получали? — спросила Ольга и тут же сама ответила: — Конечно.
