Усадьба ожившего мрака

Он двигался быстро, почти без заминок. В потоке рассудок его был холоден и спокоен. Вот бы и остаться таким бездушным. Какой великий соблазн – отказаться от своей человеческой сути ради этого покоя!

Мысль была такой яркой, что заставила Григория остановится и вынырнуть из потока, а потом еще и отхлестать себя по щекам. Никогда! Никогда нельзя позволять себе вот это упыриное! Он человек! И он будет оставаться человеком столько, на сколько хватит его сил и фарта! А поток… поток давал ему силы, но забирал человечность.

– Я человек, – сказал Григорий яростным шепотом. – Слышишь ты меня?

Он и сам не знал, к кому обращается, но ему было важно услышать собственный голос, убедиться, что это все еще он – Григорий.

Ему никто не ответил, но стало легче. Надолго ли? Он не знал и собирался выяснять. Нам бы день простоять, да ночь продержаться! Вот такие у него сейчас планы.

Поток принял его в свои прохладные объятья, как только он справился с полыхающей в груди яростью. Да, в потоке стало легче, но ярость никуда не делась.

Он лелеял ее, берег как попавший в ненастье путник бережет слабый огонек костра.

Стелла была права, Вольф жил на самой окраине в стоящем на отшибе доме. Дом этот некогда принадлежал местному купцу и был щедро украшен вульгарной лепниной, которая не могла скрыть того факта, что дом нуждался если не в ремонте, то в надлежащем уходе. Так гулящая женщина пытается замаскировать морщины и следы побоев румянами и губной помадой. Становится только хуже, и все это видят, и все это знают.

Кажется, даже она сама. Дом точно знал, что лепнина его не красит, оттого и кутался в рассветные сумерки, оттого и закрывался от мира перекошенными ставнями. Все его окна были закрыты, потому дом казался заброшенным. Какой человек выберет для жизни такое странное место? Вольф производил впечатление франта, привыкшего к роскоши, но его жилище говорило об обратном.

Григорий замер, словно напоролся на невидимую преграду. Но это была не преграда, это был тонкий флер лесных трав.

Тех самых трав, которыми Лидия ополаскивала свои волосы. Флер этот был едва различим, его перебивал густой запах уже свернувшейся крови.

Зашумело в ушах, а мир вокруг вдруг сделался багряно-черным. И клыки… те самые клыки, которые он так тщетно пытался разглядеть в отражении в зеркале, кажется, тронулись в рост, вызывая щекотный, раздражающий зуд. Наверное, именно это чувствуют дети, когда у них режутся зубки. Вот и у него… режутся.