Усадьба ожившего мрака

Распахнулись и уставились в никуда черными, во всю радужку, зрачками. Танюшка села в этом своем хрустальном гробу, вцепилась худыми пальцами в борта, подалась вперед. Казалось, она не просто смотрит в никуда, казалось, что там, в этой загадочной пустоте, ей показывают кино. И если присмотреться, обрывки этого кино можно разглядеть на дне ее глаз. Нужно лишь подойти поближе.

Митяй подошел. Потому что дурак и бестолочь! Потому что мамка мало била в детстве и не объясняла, как опасны мертвые. Даже если это мертвые царевны.

Она сжала его запястье с такой силой, что захрустели кости. Сжала, потянула к себе, к своему бледному, по-упыриному равнодушному лицу. Уставилась черными провалами глаза прямо ему в глаза, шепнула, не разжимая бледных губ:

Как он не хотел смотреть! Не хотел видеть то страшное кино, которое показывали ей, а она пыталась показать ему. Но не вырваться из этой нечеловеческой хватки! И из плена черных, уже совсем не синих глаз тоже не вырваться…

…Они спали вповалку. Они с Севой. Митяй сразу и не понял, что видит свое собственное тело.

Тело сжалось, подтянуло коленки к подбородку. Глазные яблоки под тонкой кожей век двигались. Конечно двигались! Ведь его заставляли смотреть кино! Сева метался во сне, что-то бормотал. Наверное, пытался проснуться. Или перейти из одного сна в другой. Но у него ничего не получалось, поэтому он метался.

Влас Петрович спал на неудобном диване, подсунув под щеку ладонь, словно маленький. Ему тоже снился какой-то сон. Во сне этом он улыбался.

Даже странно, в жизни не улыбался, а во сне – пожалуйста…

А батя… А бати в кабинете не было. И в гостиной его тоже не было.

Батя был в нарядной, изукрашенной всякими дамскими штучками спальне, стоял перед кроватью, на которой раскинулась эта фифа Стелла. Фифа спала, а батя смотрел на нее задумчивым, каким-то отрешенным взглядом. В глазах его поблескивали красные огоньки, почти как в глазах Горыныча. Губы кривила горькая усмешка. В усмешке этой верхняя губа вздернулась вверх, обнажая клыки…

Митяй закричал, дернулся, пытаясь высвободиться из смертельной хватки чужого сна, пытаясь вернуться в собственное тело и остановить непоправимое…

Его не пустили.

Держали крепко. Наверное, потому что кино еще не кончилось. Или это уже другое кино?

…Под ногами чавкало болото. Настырно и мерзко гудел гнус. Собаки рвались с поводков и тихонько поскуливали. Собаки были умнее своих хозяев, они не хотели лезть в самый центр трясины. А на хозяевах была немецкая форма.