Великий герцог Мекленбурга

– Ты чего по-немецки говоришь, я к тебе вроде по-русски обратился?

– Так одет ты как немец! – отвечала мне незнакомка.

– Это ты из монастыря убежала?

– Не убежала, а ушла! – твердо отвечала мне девушка. – Дело у меня есть, как сделаю, так вернусь.

– Эва как! А какое дело?

– Тебе что за печаль?

– Духовник на меня епитимью наложил, велел девам, в монастырь силой отданным, помогать. Как, говорит, десятерым поможешь, так грех с тебя и снимется. Девяти я уже помог, а вот десятой не могу найти, хоть плачь.

– Вот болтун, – с досадой сказала девушка, – а с чего ты взял, что меня силою в монастырь отдали, может, я сама ушла?

– Не похожа ты, красавица, на инокиню.

Взгляд у тебя не тот.

– Много ты понимаешь, иноземец…

– Много не много, а вот то, что люди мои тебя в монастырь отвезут, если заметят, знаю наверняка. Так что ты схоронись, девица-красавица, а я, как стемнеет, сюда приду. Еды тебе принесу какой-никакой. Ну и подумаем, как помочь твоему делу.

– Сказано тебе – епитимья у меня… – повторил было я, но, увидев, как нахмурилась девушка, перестал ерничать и просто сказал: – Хотел бы выдать – ты бы уже связанной поперек седла лежала, а мои люди тебя в монастырь везли.

– Ну все, княже, можно ехать! – услышал я голос своих спутников.

– Иду, – отозвался я, и, обернувшись к новой знакомой, добавил: – Дождись меня, а покуда прячься. Честью клянусь, что не сделаю тебе худого и не стану удерживать, если уйти захочешь.

Вернувшись в лагерь и отпустив провожающих, я быстро собрал в узелок все, чего нашел съестного, и, подхватив оружие, вышел из шатра вон.

Часовые, караулившие лагерь, привыкли к моим частым отлучкам и не обратили на мой уход внимания. Осторожно ступая в темноте, я шел к тому месту, где оставил таинственную монашку. Лишь неверный свет звезд и убывающая луна немного освещали мой путь, и я ухитрился добраться до места, не свернув себе шеи. Впрочем, то ли это место, было не очень понятно. Я несколько раз подавал голос, пытаясь привлечь к себе внимание, но лишь тишина была мне ответом.

– Ушла, – вздохнул я и присел на поваленный забор, отставив в сторону узелок. – Эх, даже имени не спросил!

– А на что тебе мое имя? – раздался почти над ухом тихий голос.

С большим трудом я удержался от того, чтобы не подпрыгнуть в испуге, и, не поворачивая головы, ответил:

– Знал бы, кого в молитвах поминать.

– Что-то ты не больно на молельщика похож!

– Да ни на кого, немец да и немец. Непонятно только, хитрый или глупый.

– И то верно.