Ветер в кронах

Глеб покачал головой, потянулся за новой бутылкой, но передумал.

— Так было надо, — не стал он спорить. — Мне очень жаль, что тебе пришлось немножко поплакать обо мне. И жаль, что ногу ты всё же сломала. Я сделал всё, что мог, но места для манёвра было мало. Надеюсь, твой муж тебе всё популярно объяснил.

— Если ты про Андрея, то он мне не муж.

— Это уже неважно. Живёте и живите. Меня твоя жизнь больше не касается. Как и тебя — моя. Не думал, что ты вообще когда-нибудь вернёшься.

— Я приехала с тобой попрощаться, прежде чем принять самое сложное решение в своей жизни.

— Так прощайся, милая, — хохотнул он. И оттого, что он так и не повернулся, прозвучало это жутко. — Прощайся и вали.

Катя промолчала. А Глеб схватился за устойчивые поручни и прокатился вперёд-назад, словно ему не сиделось на месте.

— Вали писать свои популярные книжки. Ведь именно этого тебе так не хватало — славы, денег, хрен знает, о чём ты там ещё мечтала.

Он, конечно, был отчасти прав, но от того, как он это сказал, Кате стало обидно.

— Получила всё, что хотела? Признание. За счёт папаши, конечно, но кого это волнует. Рядом неплохой парень. Пусть не муж, но всё же на подхвате. Всё складно, ладно. Семья, сын.

Он со всей силы упёрся в поручни и, преодолевая сопротивление своего устойчивого полноприводного устройства, выгнулся назад так, что заставил передние колёса подняться.

Мышцы на его руках напряглись, из последних сил удерживая равновесие тела.

— Всё так. Только это твой сын, Глеб, — в этот момент и подала голос Катя.

Осознавая услышанное, на какую-то долю секунды он замер, и сила притяжения победила. С грохотом Глеб рухнул на спину. Кресло выскользнуло из-под него и укатилось к мосткам. А он так и остался лежать на земле.

— Глеб! — кинулась к нему испуганная Катя. Она никак не ожидала, что он не удержится.

— Твою мать! — выругался он, изогнув голову, чтобы её увидеть, но она уже опустилась на колени прямо перед ним.

— Что значит, мой? — опёрся Глеб на руки и сел, выставив их назад. И сразу оказался выше Кати, сидевшей перед ним.

Если бы не этот шрам, слегка оттягивающий веко и делающий его устрашающе угрюмым, он совсем и не изменился. Тот же подтянутый живот в рельефных кубиках, те же красивые плечи. Та же щетина, покрывающая его лицо.