Велено набрать в Новгородском и Тверском наместничествах новый батальон. О, нас теперь много, целая армия! – Офицер получил-таки добавку, выпил и снова протянул руку. – Случись что в Петербурге… Ну, вы понимаете? – Он подмигнул. – Через три часа форсированного марша будем у Зимнего.
– Через три часа? В этаких тугих рейтузах и штиблетах на кнопочках? Навряд ли, – отрезал Данила и отобрал крышечку. – Всего хорошего, сударь.
– Наслышан я о гатчинских заведениях, – продолжил он уже для одного Мити. – У Наследника там свое маленькое немецкое княжество.
Дома для крестьян преотличные, каменные, стоят по ранжиру. Поселяне одеты чисто, на европейский манер. У хозяек на кухне одинаковый набор кастрюль и сковородок, его высочество сам устанавливает, каких именно. За нарушение бьют. Нужно, чтобы подданные ничем не отличались друг от друга – такое у Наследника мечтание.
– Сущая правда, – подтвердил поручик. Он, кажется, нисколько не обиделся на Фондорина и, вероятно, надеялся получить еще одну порцию противу простудного средства.
– Давеча стою на вахтпараде. Все в роте как есть в полном аккурате: сапоги носочек к носочку, усы у солдат торчат одинаково, глаза тоже пучат единообразно. А его высочество, гляжу, хмурится – недоволен чем-то. Присел на корточки, головой этак вот повертел. «Это, говорит, что такое?» И показывает шеренге на середину фигуры, где обтяжные панталоны спереди топырятся. Я рапортую:
«Сие у роты причинные места, ваше императорское высочество!» А он мне: «Вижу, что причинные, болван! Почему в разные стороны глядят – у одних направо, у других налево? Чтоб у всех было направо!» Вот как у нас в Гатчине.
Хм. Не позволите ли еще ромом одолжиться?
Данила отдал ему всю фляжку. Покачал головой.
– Пойдем, Дмитрий. Спаси Разум бедную Россию. Что ожидает ее с этаким императором?
Митя подумал немного и спросил:
– Так не лучше ли, если следующим императором станет Внук государыни? Я видел его. Он производит впечатление юноши умного и доброго.
– Возможно. Правда, Наследник тоже некогда был отроком добрым и рассудительным.
Увы, мой славный друг: жизнь близ престола губительна для ума и для сердца…
Они были на середине площади, когда один из конвойных, приложив ладонь к глазам, присвистнул:
– Ишь чешет. Как только шею не свернет. Со стороны Москвы, сопровождаемый шлейфом снежной пыли, мчался верховой.
– Не иначе кульер, на казенной, – лениво сказал капрал, пыхнув дымом из трубки. – Свою лошадку так гнать не станешь.
Фондорин взял Митю за руку.
