Однажды она уже балансировала на краю пропасти, но сейчас отвечала на ласки мужа гораздо смелее. А Кэм все это время шептал слова, которые она так часто слышала в своих снах и мечтах.
– Ты такая красивая… Ты словно огонь в моих руках… Я так долго тебя хотел… Я хочу тебя, хочу, хочу…
И тут Пенелопа, тихо застонав, подалась вверх – навстречу возбужденной мужской плоти. Пен знала: сейчас произойдет то самое, о чем она мечтала десятки, сотни и тысячи раз. И в ее воображении… О, чего он только с ней не проделывал!
Чуть приподнявшись, Пен укусила мужа за плечо – пусть и он хоть немного почувствует эту болезненную радость.
Кэмден содрогнулся от столь грубой ласки и укусил Пен за сосок с такой силой, что она задрожала подобно костям в стаканчике игрока.
Как и в поцелуях на борту «Пустельги», в этой близости совсем не было нежности. Но Пенелопе и не нужна была нежность. Ведь иначе ее ранимая одинокая душа оказалась бы почти обнаженной.
Тут Кэмден вдруг поднял голову и устремил на Пен пристальный взгляд. Зрачки его внезапно расширились, отчего глаза стали почти такими же темными, как и ее собственные.
На какое-то мгновение окутывавший Пен горячечный туман рассеялся, и она посмотрела в лицо любимого, точно зная, что сохранит этот момент в памяти до конца своих дней. Она прекрасно видела и чувствовала его обжигающий взгляд, – но увидела и еще кое-что… И это что-то пронзило ее подобно удару меча. Несмотря на возбуждение, в глубине блестящих глаз Кэмдена была отстраненность. Очевидно, Кэм хотел, чтобы она, Пен, безоговорочно подчинилась его воле, – а если и чувствовал что-то, кроме физической потребности, то чувство это навсегда осталось запертым за семью печатями.
Когда же Кэмден, немного приподнявшись, погрузился в нее, с губ Пенелопы сорвались прерывистые рыдания, полные муки, а затем – хриплый крик, прорезавший тишину спальни. Кэмден же, резко подавшись вперед, внезапно ощутил… какую-то преграду. И в тот же миг, ошеломленный, замер. В душе его недоверие боролось с чувством вины.
Да-да, недоверие.
И вина. А также – наслаждение. Причем из трех этих ощущений последнее оказалось самым сильным.
– Пен, ты… – Герцог умолк в нерешительности и с неловкой нежностью откинул со лба жены влажный темный локон. – Ох, Пен, прости…
– Продолжай, – пробормотала Пенелопа каким-то странным голосом, которого Кэмден не узнал. – Продолжай, ради всего святого. – Из ее груди вырывались короткие прерывистые вздохи.
«Черт, черт, черт, проклятье!» – мысленно воскликнул Кэмден.
