– Я причиню тебе боль, – произнес он с сожалением.
– Мне уже больно, – Пен изо всех сил вонзила ногти в его плечи. Что ж, он тоже заслуживал боли.
Герцог же невольно вздохнул. О, как трагично, как фатально и преступно он заблуждался! Ну почему он поверил отвратительным сплетням?! Уж кому, как не ему знать, какими отвратительно неправдоподобными они могут быть. И теперь он чувствовал себя последним негодяем. Увы, то, что он так часто говорил Пен… Его слова были достойны самого строгого порицания. А виной всему – его высокомерие, предвзятость, глупость и эгоистичная похоть.
Не говоря уже о разрывавшей душу ревности к воображаемым любовникам Пенелопы.
Но он хотел ее столь сильно, что не обращал внимания на явные проявления неопытности. На застенчивость во время путешествия. На странную реакцию после предложения стать его любовницей. На невероятную нервозность во время сегодняшнего венчания. А понимание, увы, пришло слишком поздно…
Кэмден был твердо уверен в том, что у Пен было великое множество любовников.
Хотя Пен, которую он прежде знал, всегда отличалась крайней разборчивостью. Черт возьми, она была настолько разборчива, что девять лет назад отказалась выйти за него замуж!
Необходимость закончить начатое заставляла кровь бешено пульсировать. Сердце же отчаянно билось в груди, а разум подсказывал, что он, Кэм, теперь уже никогда не сможет загладить свою вину. И Кэмден медлил в нерешительности, вдыхая чудесный аромат, исходивший от разгоряченной Пен.
Потрескивание поленьев в камине перекликалось с наполненными мукой вздохами жены.
А где-то за окном закричала ночная птица. Минута проходила за минутой, и вот Пенелопа наконец-то чуть расслабилась. Да, она уже не была так напряжена, и Кэмден, собравшись с духом, снова заглянул ей в глаза. О, проклятье! Он по-прежнему причинял ей боль! И чувство вины вновь пронзало его сердце.
А Пен сейчас смотрела на балдахин, расшитый золотыми единорогами – символом семьи Ротермер. Капли слез вытекали из уголков ее глаз и исчезали в черных волосах, рассыпавшихся по подушке подобно перепутанным шелковым нитям.
По сравнению с побледневшими щеками губы Пенелопы казались ошеломляюще алыми от его неистовых поцелуев.
– Ради всего святого, давай уже закончим это, – проговорила она со вздохом. – Я хочу, чтобы все побыстрее закончилось."
"– Дорогая моя… – Кэмден осекся, сообразив, что после столь безжалостного обращения с женой он не имел права на проявление нежности. Его губы коснулись ее губ в попытке утешить.
