Война (СИ)

— О, нет! Это не Творец создал нас похожими на себя — это мы воображаем его наделённым человеческими чертами! Строгий родитель, следящий за каждым шагом каждого ма-а-аленького человечка, грозящий наказанием за кусок мяса, съеденный в пост, за бранное слово, вырвавшееся в трудную минуту… Судья, больше похожий на пугало для бестолковых ворон!

Я верю, Алексей Александрович, что есть Высшая сила над нами, и пути её поистине неисповедимы для нас… Но нам, её слабым созданиям, нужен надсмотрщик, что держал бы нас в узде, что заставлял бы творить добро, пусть даже из-под палки… Это тот Бог, которого мы заслужили.

Которого мы выдумали и силой своего воображения заставили жить! На самом деле всё произрастает из людей, всё зло, что творится в этом мире — дело наших собственных рук…

В его прямом взгляде, устремленном на меня, читалось сочувствие и понимание.

— Когда мы позволяем унынию овладеть нами, когда мы даём волю чёрным мыслям, мы сами торим путь в ад. Тот человек, что заранее смирился с поражением в предстоящем бою — уже проиграл.

И мрак, что поглощает его, заразен.

Вы думаете, Алексей Александрович, что главное ваше сражение состоится там, на поле брани? На самом деле, оно уже идёт — в вашем сердце. И если вы сумеете одержать победу над вашим главным врагом — над самим собой — то одолеете и внешних противников.

Отец Никанор поднялся с места, учтиво поклонился мне:

— Позвольте мне, Ваше Величество, вернуться к своим обязанностям. В трудные времена, когда людей одолевают сомнения и страхи, многим нужна поддержка и участие… Прошу Вас помнить об одном: не только зло творим мы сами, но и добро, и только от нас зависит, чем мы поделимся с ближними.

С этими словами он покинул мой кабинет, оставив меня в полном раздрае мыслей и чувств. Убедил ли он меня? Я не мог дать однозначного ответа. Сумел ли отвлечь от давящего чувства собственного бессилия и ощущения надвигающейся беды? Нет, скорее, дал возможность посмотреть на многое с другого ракурса.

Я неожиданно подумал о Никите Вавилове, человеке, который всегда казался мне этаким замшелым камнем среди более молодых и прогрессивных советников.

Его приверженность домостроевским устоям, его взгляды на воспитание детей, отношение к жёнам — все это отталкивало меня, и терпел я его в Совете только потому, что он являлся реальной величиной в купеческом мире, обладал непререкаемым авторитетом среди торговцев нового формата, рвущихся к мировому рынку. Однако сейчас, в это опасное время, он раскрылся с иной стороны.