Волчье кладбище

Пианистка с внуком покинули нас около двух, хозяин бара поставил пластинку. На танцполе шёл естественный отбор. Слабейших вырубали остатки благовоспитанности и алкоголь. Оставались бронебойные экземпляры, например вдова капитана Люксли.

В узких туфлях мои ступни мучительно саднило. Раньше такими пытали и звали их испанскими сапожками. Зуб даю. Их никто не брал в виду отсутствия здесь подходящей клиентуры, и местному кудеснику пришлось сбросить с цены половину, чтобы я согласился. Ему они от какого-то щегла заезжего достались.

На самом деле это была качественная американская пара из натуральной бычьей кожи. За такие расшибиться можно.

Чёрная полоска бабочки свисала с моей шеи, как обессиленное существо, сорочка взмокла, я расстегнул на груди несколько пуговиц и закатал рукава. В карманах брякала чаевая мелочь, в желудке готовилось голодное восстание. Я ждал команды.

Где-то в полчетвёртого хозяин, стиснув челюсти от жадности, шлёпнул мои полтора фунта о столешницу и заботливо отвесил мне отеческую пощёчину.

Благодарил за содействие. Результат его устроил. Я надеялся на боб сверху в честь похорон, но смолчал. Гордость моя от алкоголя только крепла.

Я сунул деньги в карман, схватил пиджак, валявшийся под одним из столов, закурил и отчалил. Ночь была безлунной, промозглой. Пахло сыростью и земляными слизняками. Небо готовилось к рассвету. Я шёл привычными своими путями через чащу, и что-то в мыслях не отпускало, царапало моё фальшивое спокойствие. Какая-то тревога. Она всегда у меня с грозой связана.

В грозу я лучше всего ощущаю реальность, как во хмелю, – мой язык развязывается и сдаёт меня подчистую.

Я заметил огонёк в чаще леса. С моим приближением крохотный факел рос, превращаясь в костёр. Оказывается, там прилично полыхало. Когда я остановился в футах двадцати от пламени, заметил сгорбившийся силуэт. Кто-то сидел ко мне спиной и наблюдал за огнём. Я намеренно пошаркал туфлями. Фигура повернула ко мне голову, и я мгновенно узнал человека.

– Что ты тут делаешь? – в его голосе были пустота и равнодушие.

 – Уже так поздно.

– Простите, я был на танцах. Что это?

Кочински перевёл взгляд на пламя.

– Мусор, – чуть погодя ответил он.

Я прошёл вперёд. В горевшем отрепье очертились знакомые плюшевые щупальца.

– Вы сжигаете костюм кальмара?

Проректор поднял на меня удивлённые глаза.

– Откуда ты знаешь про чулан?

Лучше бы я в тот момент проглотил свой болтливый язык.

– В чулан я его запихнул. А нашёл случайно. В лесу.