Волчья хватка. Волчья хватка – 2

Ни человеческих, ни волчьих, хотя он точно засек место, откуда слышался молитвенный вой.

Должно быть, почудилось…

Возвращаясь от пепелища, он не поднимал головы – искал волчьи следы на снегу, чувствуя, как это желание становится навязчивым. Сейчас, когда на нем были чужие пот и кровь, он не мог обрести волчьей прыти, чтобы в одночасье промчаться по лесам. Мало того, от испытанного возле пожарища приземления все еще мутило и кружилась голова. Оставалось надеяться на удачу – подсечь хотя бы старый след, чтобы потом распутать обычно сложные узлы волчьих путей…

Само появление Молчуна в Вещерских лесах показалось ему символичным и напрямую связанным со знаком судьбы: надо было пройти через Судный поединок, схватившись с существом, которого хотели превратить в зверя, потом оказаться близ Сирого Урочища под властью бренки, чтобы встретить здесь сирую деву и вернуться с ней в свою вотчину.

А если нет – уйти в мир…

До заимки было верст двенадцать, однако, судя по земным следам, волк ни разу не пересекал это пространство.

Ражный убеждал себя, что ищет Молчуна, поскольку не может оставить его здесь: уходить в Сирое и возвращаться из него следовало точно так же, как на Свадебный Пир или Пир Святой – не оставляя после себя долгов и зависимых душ. Убеждал и одновременно понимал, что уходит от судьбы, вернее, мысленно уже ушел от нее, перешагнув невидимую грань Урочища, где кончается власть бренка. И теперь даже тот беспилотный, недосягаемый вертолет над горным озером не будил воображения, не вызывал панического вопроса – что будет и кем он станет без Засадного Полка? Без лона Воинского братства и его устава, которым была сцементирована вся его прошлая жизнь.

Гнетущая к земле тяжесть начала постепенно проходить часа через полтора, и вместе с облегчением плоти стало проясняться и в голове; по крайней мере, окружающий мир будто ожил, и Ражный заметил, что в лесу потеплело, размяк под ногами снег и зашумел в кронах влажный ветер. И в тот же миг, будто раскаленная поковка, брошенная в воду, начала стремительно, с шипением и паром, остывать его решимость.

Он еще сопротивлялся и пытался разогреть себя обидой на столь несправедливое определение вечевого круга бренок, но уже обостренно ощущал собственную незащищенность, некую крайнюю уязвимость перед новой, неизвестной мирской судьбой, словно опять оказался голым и безоружным в освежающей, однако чужой воде, окруженной горячей и чужой сушей.