— Ну и дружок у тебя, Мулла! Видно, он нам при жизни ад решил устроить, — отозвался вор по кличке Стасик. В драке ему распороли правую щеку, и сейчас из раны на воротник его затертой телогрейки капала кровь. — Суки, что сделали! С такой порезанной рожей в приличную малину не заявишься, все бабы будут нос воротить!
— Много ты понимаешь! — возразил Мулла. — Бабы по своей сущности самки, чем больше у мужика шрамов, тем он для них привлекательнее. Так что, как вернешься, бабы на тебе гроздьями висеть будут.
— Твои бы слова да богу в уши.
— Стасик осторожно вытер кровь с подбородка. — Но боюсь, что до воли я не доживу.
* * *Кодла убиенного Хрыча затаилась в дальнем углу барака. На освободившееся место пахана взошел Грек — молодой вор с красивым породистым лицом. При общении с Хрычом Грек всегда был ласков, как кошка, и готов был задрать хвост от одного хозяйского прикосновения. В разговорах же с корешами он чаще всего держался высокомерно, а если общался с мужиками, то спесь лезла из него, как тесто из кастрюли.
Такое поведение могло прощаться при сильном покровителе, но не сейчас, когда Грек осиротел. Однако здесь, в бараке, где кодла была сплочена пролитой кровью и потерей лидера, позиции Грека оставались сильными. Мулла был уверен, что наутро Грек поведет остатки своего воинства в решительную контратаку.
— Бродяги, мы должны сегодня же порешить Грека. Если мы не сделаем этого сейчас, то завтра они перережут нас всех.
— Они, паскуды, способны на это. Мы не должны проиграть! — согласился Стасик.
Мулла одобрительно посмотрел на него — со временем из него должен вырасти сильный вор. А как уверенно и бесстрашно он вел себя в драке!
— Неудачников не любят. Если нас не добьют сегодня «свои», то завтра заколют суки. А я не хочу так рано помирать, поэтому мы должны ударить первыми.
— Хорошо, Мулла, — поддержали Заки воры. — Когда?
— Через час, — глухо отозвался Мулла. — А пока мне нужно помолиться.
Грядущее сражение Мулла расценивал как борьбу за веру, как свой маленький джихад.
Он достал из кармана остро заточенный обломок опасной бритвы, потрогал лезвие пальцем и убедился, что оно почти не затупилось. После этого он стиснул зубы и провел лезвием по виску.
Мулла брился всухую. Процесс этот доставлял ему муку — череп не желал оголяться, но Заки, скрипя зубами, настойчиво скреб лезвием по израненной коже. Из глаз Муллы обильно текли слезы, он кривился от боли, но самоистязания не прекращал. Закончив бритье, он вымученно улыбнулся.
