Если мы все хором будем дуть в одну дуду — что никто ничего не видел, то спрос с нас невелик, и волки тогда не подкопаются… А если кто-нибудь будет вякать, как босявка, — в голосе Луки послышалась угроза, — и правда выпрет новой раскруткой… Клянусь господом богом, сделаю все, чтобы гаду на пересылке матку вывернули!
— О чем базлаешь, Лука, ведь ты же за народ старался! Как ты мог подумать такое?! Да каждый из нас язык в задницу засунет.
— Вот и лады, — не сумел сдержать вздоха облегчения Лука.
— Только ответь нам, Лука, неужели нам весь срок в запомоенных ходить?
— Есть выход, братва.
— Лука старался не смотреть на покойного, вытянувшегося во весь рост у самых дверей. Сейчас тот казался особенно длинным. Непроизвольно Лука уже трижды бросал взгляд на бездыханное тело, и ему очень трудно было избавиться от наваждения: в недалеком будущем он видел себя таким же распластанным. — Вчера по тюремной почте звякнули, что в Печорскую колонию перевели Варяга. Того, что за смотрящего по России… Только он один и сможет нам помочь… Если нет, тогда сидеть нам до конца срока на параше.
А это хуже смерти!.. Так что же мы решим, братва?
— Обратиться надо к Варягу, это наше право!
— Мне приходилось слышать, что вор он с понятием, кому как не ему помочь нам в беде. Завтра утром черкну маляву, — подытожил Лука, окончательно успокоившись. — А Ореха знавал я… Гнилая рыбина!
* * *Варяг внимательно перечитал маляву. За последнюю неделю это было десятое послание. В шести малявах заключенные писали о беспределе администрации, где просили благословение на бунт, спрашивали совета, как действовать дальше, когда «разморожена» будет зона.
В остальных извещалось о региональном сходняке и разъяснялось решение недавнего толковища.
Любопытным было последнее послание — его отписали сидельцы из СИЗО, которые оказались запомоенными, выпив по глотку чифиря с опущенным, не ведая о его петушиной масти. На девять писем Варяг отозвался сразу и рассчитывал, что в этот же день они дойдут до адресата, но малява, поступившая десятой, была позаковыристей.
По воровской солидарности, он должен был подтвердить решение Ореха и тем самым еще глубже затолкать несчастных блатных и мужиков в петушиное сословие, но неписаные законы и «жизнь по правде» не всегда совпадают.
Варяг дважды перечитал письмо. Он понимал, что в этих краях он единственный, кто способен помочь бедным зэкам, и обращались бродяги к нему с такой же надеждой, с какой тяжелобольной взывает в своих мольбах к господу богу.
