Ворожея

— Нет, я не… — но тоненький протест потонул в пучине обвинений. Селяне кидались ими, точно каменьями.

— За то, что по твоему науськанью нечистики цельный обоз подрали! — рявкнул пьянчуга и, стиснув кулаки, пошел на Милаву. Вит угрожающе навис над «смельчаком», что только с девкой и мог сдюжить. Пьянчуга отступил, вытерев рукавом синеватый нос. Поди его пропитая сила не ровня налитой мощи крепкого младого мельника.

— За неведомую хворобу, что на Алеся наслала! — хором крикнули подружки.

— За бабку-ведьмарку! За кровавые подношения богам! За то, что село наше извести решила! За скисшие по вечере щи! За верного пса, что нынче на пороге подыхает!.

. — страшные наговоры летели со всех сторон. Как водится, селяне смешали все в одну кучу. Своими же словами распаляли в себе незыблемую веру, что во всем повинна только Милава.

В какой-то миг ворожея уразумела, что не в силах больше различить отдельных обвинений. Крики переросли в сплошной гул. Она зажмурилась и попросила у богов сил выдержать все это. Тело саднило, голова разрывалась.

Но больше всего Милаву страшило, что эта путаница не дозволит до Кукобы добраться и дар черный перенять. Вот тогда в селе взаправду начнут страшные дела твориться. Вот тогда тут наверняка Лихо Одноглазое с Моровой панной в разгул пойдут.

Из круговерти мыслей, что отделила ворожею от происходящего вокруг, ее выдернул и возвратил в явь окрик Вита:

— А ну назад! — одной рукой он поддерживал Милаву, другой же сжимал блестящий здоровенный охотничий нож. — Первому, кто сунется, не поздоровится!

— Ты что ж это, своих соседей порешишь за пришлую ведьмарку? — зашипела Доморадовна, стиснув петуха с такой силой, что тот, сдавленно крикнув, безвольно обвис.

— Порешу! Не сомневайтесь!

— Вит! Спрячь нож! — скомандовал староста, испепеляя люд недобрым взглядом. — А вы все отступите назад на десять шагов!

— Да она никак его приворожила! Потому-то наш Вит и сдурел! — снова встряла Доморадовна.

— Еще одно слово — и я тебя разом с ней в яму посажу! — пригрозил бабке Череда.

— Меня? — ахнула Доморадовна, выцедив пару скупых слезинок. — Да за что ж такое неуважение к пожилой женщине?

— Худо, Череда! Почто добрую женщину обижаешь? — вступился за Доморадовну пьянчуга.

Народ зароптал. Староста поспешил прояснить свою позицию:

— Коли человек смуту сеет — будь то молодец иль человек преклонных лет, — ему один путь: держать за то ответ. Так что не серчай, Доморадовна, но ежели не угомонишься — угрозу в жизнь претворю.