Возлюбленная герцога

От заключавшейся в нем правды. Он был одинок так же долго, как и она. Тосковал о чем-то, как и она.

– Я скучал по тебе, – прошептал он так тихо, что, если бы они не лежали, переплетясь телами, она бы его просто не услышала. Но она услышала, и правду, прозвучавшую в его голосе, тоже. – Каждый день, каждый час я скучал по тебе. – Пауза, а потом: – Сказать, что я по тебе скучал – это ничего не сказать. Это слово… оно подразумевает нечто обыденное. Это не то же самое, как, например, если бы я ждал тебя дома до твоего прихода или покупал где-то галстук, а тебя не было бы рядом… Я не знаю, как назвать ту ноющую пустоту, которую я чувствую без тебя? Постоянно.

Каждый день.

Слезы обожгли глаза от того, каким голосом он описывал пустоту, давно поселившуюся и в ее душе. Ноющую тоску, словно она лишилась какой-то части себя.

Он снова поцеловал ее, настойчиво, вложив в поцелуй ту самую боль.

– Как назвать одиночество, словно моя вторая половина исчезла и уже никогда не вернется? – спросил он.

 – Как это называется?

Для облегчения и своей тоже.

И вдруг он застыл, дыхание у него перехватило. Ее взгляд метнулся к нему, но он не смотрел ей в лицо.

У нее татуировка на левом плече.

Он не замечал ее раньше – она все время была прикрыта бретельками, или лифом, или рукавом, а когда он раздел ее донага – копной рыжих кудрей. Кроме того, его так пленили ее глаза, и лицо, и то, как она отдавалась желанию, что он ничего больше не замечал.

А теперь заметил. На левом плече, на три дюйма ниже и шесть в сторону от внешней стороны руки.

Татуировка, черная. Он сразу узнал ее по контрасту с той отметкой, что находилась на том же месте на его собственном теле. С белым шрамом (который она обрабатывала всего несколько ночей назад) двадцатилетней давности, грубым, рельефным – наказание за то, что он любил ее.

Наказание, которое он был готов принимать снова и снова, лишь бы уберечь ее. Так и случилось.

Она обратилась в бегство, создала свое королевство и построила дворец вместе с его братьями, которых теперь называла своими.

И он думал, что она делала все возможное, лишь бы забыть его, с того момента, как сбежала, считая его монстром, каким он предстал перед ней.

Но она его не забыла.

Она всегда носила его с собой.

Потому что там, на ее плече, на три дюйма вниз и на шесть в сторону, была его метка, буква «М», врезанная отцом в его плоть и повернутая на девяносто градусов.

Только больше не «М».

Она превратилась в «Э».