Три года это не так много и не так мало. Тремя годами он мог пожертвовать ради меня. Но не оставшейся жизнью, которая будет наполнена одиночеством. Потому что через двадцать лет, когда у него не будет никого, он меня возненавидит и будет ненавидеть до самой смерти.
Я не хотела ни ему ненависти, ни себе чувство вины, поэтому уходила.
Страшно. Рвано. Больно.
— У тебя все будет, Макс. Я тебе…
— Я знаю. Ты мне благодарна. — Психовал Максим.
Кусал губы и вскидывал подбородок.
— Только нахрен мне твоя благодарность, если ты уходишь? Зачем?
— Чтобы у тебя было что-то большее, чем просто женщина.
Чтобы у тебя была семья.
— У меня есть семья. Ты моя семья.
Я знала ‚ что он обманывался."
"Если бы он хотел семью, он бы кольцо подарил, даже зная ‚ что я его не взяла бы не приняла, он бы все равно сделал этот шаг. Но он сомневался. Я решила перерубить его сомнения одним ударом. Болезненным. Давящим.
Это было правильно.
И так получалось по-настоящему.
— Не уходи. — Хрипел Макс.
— Отпусти. — Тихо просила я, глядя на него снизу вверх.
— Отпусти. Ты же сам прекрасно знаешь, что ничего не выйдет:
Я не хотела ему ничего плохого. Я хотела, чтобы все у него было хорошо. Чтобы он был счастлив, потому, что, если бы не он, я бы не выбралась. Если бы он не стоял рядом, не держал меня под руку, если бы он насильно не схватил меня тогда, три года назад и не увёз сначала в Сочи, потом в Сербию, потом в Польшу, я б сломалась. Себя бы сгноила злостью, ненавистью, обидой лютой.
Он был самым лучшим лекарством от всех этих недугов.
Я бы хотела ему помочь хоть в чем-то.
Эта помощь означала просто оставить его, чтобы у него был шанс
— Алёна, я тебя прошу.
— Ты меня возненавидишь за то, что я отобрала у тебя жизнь. Ты не сможешь со мной быть до конца. Ты будешь угасать. Давиться собственной злобой от того, что я не могу тебе дать то, чего ты хочешь.
Он стоял передо мной на коленях, а я обнимала его. Запускала пальцы в волосы.
Это уже была не та любовь, но это не говорит о том, что я чего-то меньше чувствовала.
Это говорит лишь о том, что у всего есть цена.
Макс платил цену одиночества в дальнейшем. А я платила цену снова разбитым сердцем.
И Макс рычал, психовал. Хватал меня за руки, оставляя болезненные отпечатки на запястьях.
Я знала, что Альберт принял девочку.
Я молилась за него и за неё, потому что, если бы он струсил, если бы он поступил как-то иначе, все было бы плохо. Я бы ненавидела его и презирала. А так я знала, что он все равно тот самый Альберт.
