Вытирал злые слезы и шептал о том, что Лена ничего этого не заслужила, и мать у неё должна была быть другой.
Я такого дерьма натворил, что нельзя это описать нормальными словами.
Я выжег дотла всю жизнь свою, детей и жены, маленького ребёнка.
Стоял на этом пепелище, оглядывался по сторонам и только волки выли где-то вдалеке.
Я знал, что у Алёны был роман с этим малолетним засранцем. Я считал, что это правильно.
Ревность душила такая лютая, что хотелось в какой-то момент найти, приехать и забрать Алёну обратно.
Ну она же не мешок картошки, правильно? Поэтому все мои желания были слепы, глухи и напрочь лишены основания."
"А Леночка росла. Радовала крёстных мать с отцом, которых я все-таки уговорил переехать к нам. И как сама тётя Рита говорила ‚ что это было самым лучшим решением. Она любила Лену всем сердцем. А в свои четыре года Леночка подходила ко мне, дёргала за штанину и хмуря бровки, произносила:
— Паапаа к лёле веди.
Они так и жили на этаж выше и поэтому Леночка прекрасно знала, что надо только попросить.
Я оказывается, так многого не видел, пока росла Зина и Гордей. Я так многого не замечал.
Тяжесть и боль с каждым прожитым днём все сильнее давили на душу.
Я был словно заперт в каком-то пространстве, из которого не мог выбраться.
Это наказание, это вина.
закономерно пришло дебильное чувство фаталиста — ничего уже не исправить.
Я успокоился.
Я принял с честью свои ошибки.
Леночку я не считала ошибкой.
Это уже моя кровь. Мой ребёнок. Ненужное дитя, в котором сейчас была сосредоточена вся моя жизнь.
Если бы с ней что-то случилось, тогда бы чертов сейф в кабинете оказался открытым, а на стекле за письменным столом были бы алые кляксы.
Это мой закономерный итог.
Вся моя жизнь сосредоточена теперь была вокруг ребёнка. Я только за это держался, потому что ничего другого мне уже не оставалось. А если честно и не хотелось. Я врал, когда говорил ‚ что не хотелось, потому что мне хотелось обратно в мою семью. Новой семьи мне не нужно было. Мне не нужна была ни женщина, ни подруга, ни любовница.
Каждый творец своего счастья и несчастья как выяснилось тоже.
Поставив бокал с шампанским на край столика, я медленно двинулся в толпу гостей.
Родители Дани поздравляли Зину, лохматили волосы Митьке. Он улыбался щурился и был безумно похож на Гордея. Такой же шебутной, подвижный. Я улыбался и шёл сквозь толпу за золотом волос.
Знал ‚ что оттолкнёт и не заговорит даже, но все равно шёл.
И нашёл её на маленьком открытом балкончике.
