Все сложно

Мы рассаживаемся по обе стороны стола, в торце которого располагается Королёв, и он начинает сразу, без проволочек, не давая нам отдышаться. Ему-то что? Он это делает в день по несколько раз. А мы… Мы не каждый день слышим:

— Вы всё врёте! Нет у меня никакой опухоли!!! Где матка, а где мозг?!

— Катя… Пожалуйста, не надо, — я хватаю дочь за руку, тяну на себя, чтобы успокоить. Чтобы напитать её собственной силой, которой во мне самой осталось чуть-чуть.

— Мы же читали, что такое осложнение возможно, так?

— Дерьмо это всё! Самое настоящее дерьмо… Ненавижу! Я это все ненавижу.

Котькины «ненавижу» в последнее время я слышу гораздо чаще, чем её «люблю». Она сметает со стола доктора сложенные в аккуратные стопки бумажки и вылетает за дверь. Я наклоняюсь, чтобы их собрать. Меня трясёт. Есть ощущение какой-то дыры в груди, через которую стремительным потоком уходит тепло из тела.

— Из-звините её, доктор. В последнее время Котьку будто подменили.

— И как давно вы это заметили?

— Как давно? — Растерянно провожу по лицу руками, гляжу в спину помчавшегося за женой Олега.

— Ещё как. Опухоли мозга могут сопровождаться некоторыми синдромами нарушения сознания.

— Хотите сказать, у неё что-то вроде делирия?

— Пока об этом рано судить. Но если вы замечаете резкое изменение образа её мыслей или действий, или отсутствие последовательности в них, агрессию…

Я скрючиваюсь, под предлогом сбора тех самых разлетевшихся бумажек, чтобы никто… никто не заметил, как мне на самом деле плохо, и довольно холодно отвечаю:

— Замечаю.

— И что же нам с этим делать?

— Лечить. И молиться, чтобы это лечение подействовало. Кате нужно будет лечь в больницу. Начнём с облучения. А после определимся, нужна ли операция.

— Ладно. Я поняла. Это Котькины бумажки? Их нужно забрать?

— Хорошо. Я… поговорю с ней.

— Александра Ивановна, это всё хорошо, но мне кажется, вам самой нужна помощь.

— Мне? Нет, что вы.

Кого я хочу в этом убедить? Себя? Да, пожалуй. Складываю бумажки в сумку, дёргаю молнию и, закинув сумку на плечо, шагаю к выходу. В коридоре ни Котьки, ни Олега. Спускаюсь по лестнице вниз, выхожу на улицу. Дело идёт к обеду, но солнце уже не палит так сильно, как ещё неделю назад. Скоро осень… Котька с Олегом сидят на скамейке в дальнем конце больничного парка. Она сама не своя. И, вполне вероятно, что дальше будет только хуже.