Все сложно

Щелкаю выключателем и… Они действительно оболванились. Лучше и не скажешь.

— Это в знак солидарности, что ли? — растерянно перевожу взгляд с одной бритой макушки на другую.

— Ага. Я умоляла Олега этого не делать. Но он не послушал. Ему идёт, правда? Да и Мира ничем не испортишь. А я…

— Тебе тоже идёт. Очень стильно. И всякие шарфы вязать удобно, волосы не будут мешаться. Знаешь, по типу тюрбана?

— Так все догадаются, что я больна.

Ах да. Мы же держим это в секрете.

— А мне кое-кто сегодня сказал, что ты идёшь на поправку.

Надо же! Неужели наврали?

Котька, как в детстве, широко улыбается и трясёт бритой головой. Неприкрытая волосами шея кажется несуразно длинной и хрупкой. Девочка моя… Маленькая, глупенькая девочка. Как же я люблю её! Просто на разрыв.

— Папа тоже хочет побриться.

Округляю глаза и оборачиваюсь.

— Правда? Тогда… Полагаю, и я должна поучаствовать в этой акции.

Бриться не хочется. Даже из солидарности. В конце концов, я работаю в том бизнесе, где внешность имеет значение.

И вид меня, бритой, может здорово смутить консервативных заказчиков, хотя такие у нас в меньшинстве.

— О, нет! — заорали все в один голос.

— Чего? — удивилась я такому единодушию.

— Ни за что. Кто-то в семье должен остаться… волосатым, — объяснил Мир, и все весело рассмеялись, разбавляя хохотом сгустившееся было напряжение.

В жизни каждого человека существуют некоторые знаковые этапы, после которых всё и навсегда меняется: встреча с любимым человеком, рождение детей, взлёт и крах бизнеса, болезни и смерти.

Жизнь, текущая по накатанной, спотыкается в таких вот судьбоносных точках, и, резво меняя вектор, продолжает свой стремительный бег. Для меня последней точкой становится Котькина болезнь, и вот теперь — намек на её выздоровление. После стольких дней непрекращающегося кошмара такие новости ложатся на душу целительным бальзамом. Трудно не поддаться эйфории, которая пузырится в груди и щекочет горло. Мне приходится постоянно себя одёргивать, лишний раз напоминая о том, что радость фальстартом чревата своими последствиями. Это что-то в крови, в наших генах, — страх о том, что за всё хорошее рано или поздно придётся платить.

На сковороде весело шипят оладушки. Я пеку их, пританцовывая, и искоса наблюдаю за сидящей на стуле Котькой, которая, задумчиво пожёвывая карандаш, слегка качает головой в такт льющемуся из колонки треку.

— Нет. Мне не нравится…

— Что не нравится, Коть?

— Эта аранжировка. Нужно что-то новое. Модное.