Все способные держать оружие…

Все равно что дышать.

Да, мы могли, например, собраться и поехать всей семьей в Африку – посмотреть на носорогов и львов. Или, если нам надоест Петербург, переселиться… да хоть в Константинополь… Буквально объездить весь мир, останавливаясь ненадолго там, где понравится. Папа был инженером-мостостроителем. Я не сумею тебе объяснить, в чем, собственно, была полнота нашей жизни. Безопасность. Представь себе: двери домов не запирались даже в больших городах. Дети гуляли по ночам. При этом изобилие, которое вам и не снилось.

И – всегда немножко праздник. И… еще… не знаю, как объяснить… постоянная радость – просто в воздухе. Как в детстве по утрам… И еще…

Рай, подумал я. Тот самый потерянный рай. – Если ты хочешь сказать, что я тебя не понимаю, то это не так. Очень понимаю. Очень чувствую. Попробуй и ты… Я рос в Польше, и сколько себя помню, все готовились к войне. Нам в школе выдавали маленькие противогазики с лямочками, чтобы завязывать на затылке, и при учебных газовых тревогах классы уводили в подвал. Почему-то все были уверены, что сразу начнут пускать газ.

Газ пускать не начали, но в одиннадцать лет я узнал, что такое «Штука». Это не «количеством один», это германский бомбовоз, маленький и верткий. Когда началась война, меня отвезли к деду в деревню. Туда пришли русские. Я не все понимал… Маму куда-то забрали, и я ее больше не видел. Отец оказался в германском плену, он был пехотный поручик. Ему написали про маму, и он вступил в польский легион, воевать против России. Но когда Германия завязла в России, на Урале, он почему-то перешел на сторону русских. Вместе со всем своим взводом. За это германцы расстреляли деда и бабушку, а меня засадили в лагерь для беспризорных детей. Отец воевал с немцами, а я копал картошку… и не дай Бог было прихватить одну-две с собой в барак… Зачем я это рассказываю?

– Зден, – сказала она. – Я понимаю. Мы сволочи. Мы мерзавцы, которым гореть в аду. Но… мы ведь не за красивую жизнь… Ведь если бы касалось только нас – ну, выгрузились бы мы где-нибудь в тридцатых годах, растворились бы в толпе… и жили бы припеваючи, потому что… ну, понятно.

Когда знаешь наперед какие-то существенные мелочи типа скачка курса акций…

– Да, – сказал я. – Так все и есть. За человечество.

– За человечество… – она уткнулась лицом в ладони. – Мы уже привыкли. Уже зачерствели. Знаешь, как было вначале? Стрелялись, сходили с ума…

– То, что происходило… наверху. Какой это имело смысл?

– Так ты думаешь, это мы учинили? О Боже, нет! Наоборот.