Все способные держать оружие…

Что-то порвалось внутри, какая-то нужная – или наоборот, ненужная, кто знает? – струна. Все так и перло изнутри. И у меня, и у нее. 06 этом тоже не стоит рассказывать.

На то, что стало прохладнее, мы обратили внимание не сразу. Да и что значит – прохладнее? Из жарко натопленной бани мы перешли в натопленную с ленцой. Но и это вдруг показалось роскошью.

До железной двери уже можно было дотронуться без риска оставить на ней клок пригоревшей кожи.

Я чувствовал себя, как после тяжелой болезни: тело еще тряпичное, а в голове светло и радостно.

Причем умом я понимал, что радоваться особо нечему…

Потому что, обмотав руки тряпкой, я открутил кремальеру, но дверь открыть так и не смог. Эльге я об этом пока не сказал.

Никаких звуков снаружи не доносилось.

Странно: мне даже не хотелось думать о том, что происходит наверху. Куда делись террористы и делись ли вообще. Кто уцелел из наших. Не началась ли все-таки война. И так далее. Все это казалось чем-то вроде фактов истории. Читал. Знаю.

Эмоций не вызывает. Размышлять – не имеет смысла…

– Расскажи теперь о себе, – предложила Эльга.

– Лабораторные крысы не имеют индивидуальности, – сказал я. – Только ярлыки с номерами.

– Ты не прав. Никто не крыса.

– Все равно. Согласись, нелегко узнать, что живешь в ящике с зеркальными стенками, и предназначение твое – подтвердить или опровергнуть очередную гипотезу…

– Зден. Мне было тринадцать лет, когда… это случилось… Я до сих пор кричу во сне. Мы жили в Финляндии, на даче. Отец наряжал елку. Мы пригласили соседей.

Там был мальчик, который мне очень нравился. Пауль. По видео выступал император. Он тоже сидел в кругу семьи, и я почему-то запомнила спинку дивана: полукруглая, зеленая с золотом, и два ангела по сторонам. Мне показалось, что императрица чем-то озабочена, но старается не показать этого. Дети улыбались… Он поздравил нас с Рождеством и пожелал дальнейшего процветания и счастья… Мы и вправду были счастливы, Зден. Мы были по-настоящему счастливы еще два с половиной часа… И я иногда потом думала, что все дальнейшее – это расплата за наше бесстыдное, беспросветное счастье… Мы как-то… незаслуженно?. . нет, не то… мы расточительно хорошо жили. Будто тратили, не жалея, не скупясь, – неприкосновенное. Забравшись с ногами в торт… Хотя это все позднейшие рефлексии, знаешь ли. Тогда о таких материях не думали. Нет, может быть, кто-то и думал, даже движение существовало: «За ограничение потребностей». Но над ними смеялись. Ты понимаешь, Зден, ведь это было не главное.