За всё надо платить

Грудь словно сдавило чем-то тяжелым, в глазах то и дело темнело, и он совсем не мог думать о том, куда же ему ехать в таком состоянии, где ночевать и как добраться до милиции. Но ему не нужна была такая милиция, где работали Шурики, тупые, ленивые и безжалостные. Такая милиция его не поймет и ему не поверит. Ему нужна другая милиция, самая лучшая, где работают умные и добрые сыщики, про которых пишут в книжках. Такая милиция, какой в реальной жизни не бывает. Дурак, наивный дурак! На что он рассчитывал, убегая из клиники? На то, что первый же попавшийся милиционер окажется добрым, умным и внимательным, терпеливо выслушает его сбивчивый рассказ и тут же поднимет всех на ноги и кинется разоблачать преступную шайку врачей? Сейчас, дожидайся.

Они все такие, как этот чертов Шурик. Уходи отсюда со своей бедой, непорядочек, нельзя здесь находиться. Или ты пьяный, и я тебя задерживаю до протрезвления, или ты больной, и я сдаю тебя врачам от греха подальше. А если ты не пьяный и не больной — вали отсюда в темпе вальса, чтобы я тебя больше не видел. Что у тебя? Беда? У всех беда, всем жить тяжело. Обидели тебя? Всех обидели. В лекарство отраву подмешали? А это, парень, тебя глючит, у тебя мания преследования, стало быть, ты все-таки больной и сдам я тебя поскорее в ту самую больницу… Господи, ну почему все так!

Он зажмурился и почувствовал, как из-под плотно сжатых век текут слезы.

— Ты что, сынок? — услышал он рядом ласковый голос. — Стряслось что? Или обидели тебя?

Чья-то рука тронула его за плечо, и аспирант Юрий Оборин, двадцати девяти лет, взрослый сильный мужик, вдруг ткнулся лицом в чью-то грудь и всхлипнул.

Нездоровье, страх и напряжение последних двух дней совершенно истощили его нервную систему.

— Поплачь, сынок, поплачь, — говорил все тот же голос. — Это хорошо, что ты можешь плакать. Я вот не могу. И хотела бы, да не получается.

Юрий отвернулся и отер лицо руками. Ему было стыдно, и он боялся повернуться и посмотреть на женщину.

— Простите, — еще раз повторил он.

Из тоннеля донесся грохот приближающегося поезда. Он собрался было встать, но покачнулся и снова сел.

— Пойдем-ка, сынок, в мою конурку, я тебе капелек накапаю, у меня всякие есть, и от сердца, и от нервов тоже. Куда тебе такому-то ехать.

— Некуда, — внезапно сказал Оборин. — Ехать мне некуда. Оттого и плачу.

К десяти часам вечера Николай Саприн занял позицию неподалеку от дома Оборина и стал терпеливо ждать.