Зачем цветет лори

И вернулась в спальню, спеша одеться до того, как вернутся прислужники с горячей водой.

— Не торопись, — сказал аид, видя, как она натягивает штаны, — ты мне еще будешь нужна.

Оникс замерла спиной к нему, боясь повернуться.

— Я плохо себя чувствую.

Она снова не услышала его шагов. Миг, и он обнял ее сзади.

— Оникс, мне не нравится, что ты мне врешь. Очень не нравится. Неужели ты думаешь, что сможешь обмануть меня? — Он резко развернул ее к себе, заглядывая в глаза. — Я, конечно, не целитель, я — темный, но твою ауру увидеть способен.

И сейчас она совершенно чистая. Ты чувствуешь себя прекрасно, раяна, и, похоже, полна сил. Зачем ты злишь меня?

Оникс молчала, опустив голову.

Лавьер приподнял ее лицо, заставляя смотреть себе в глаза.

— Ты боишься меня, Оникс, — задумчиво сказал он, внимательно рассматривая ее лицо. — Очень боишься. Хорошо. Страх делает людей покорными.

Он убрал ее волосы, которыми она прикрывалась, как плащом, перекинул их Оникс на спину, развернул девушку к свету. В комнате царил утренний полумрак, сквозь занавески проникал пасмурный осенний свет.

Но и его было достаточно, чтобы увидеть красные следы, покрывающие шею, грудь, плечи и живот раяны. Красноречивые отметины его вожделения. Аид рассматривал их со странным двойственным чувством: с одной стороны, он испытывал удовольствие от вида этих следов, словно он заклеймил ее своими губами, с другой, понимал совершеннейшую глупость подобных мыслей. К тому же на ее светлой коже подобные синяки выглядели отвратительно. Лавьер медленно провел пальцем по ее шее, ощущая низменное желание снова впиться в нее губами.

И с сожалением подумал, что слишком рано отправил к Сумрачным Вратам целителя, нужно было, чтобы прежде он залечил своей силой раяну.

Хотя у круглолицего целителя и силы-то было на мизинец. По сравнению с силой аида что легкий сквозняк против шторма. Но, избрав путь, дар нельзя было развернуть в другую сторону. Став темным, Ран Лавьер уже не мог исцелять, как и те, кто носил белые одежды, не могли отнять жизнь.

Он убрал руки и разозлился, уловив ее едва слышный облегченный вздох. Если бы она не вздохнула, он, возможно, и не стал бы ее трогать, но теперь злость была сильнее благоразумия. Впрочем, какое благоразумие? Аид никогда этим не грешил.

Когда прислужники принесли ведра и наполнили большую чашу для омовения, он потянул Оникс за собой. Горячая вода заволокла небольшое помещение паром, который смазал очертания предметов. Лавьер лег, прикрыв от удовольствия глаза.