Загадка для благородной девицы

Платон Алексеевич пытался поддерживать беседу – до вокзала как-никак путь неблизкий, – но Ильицкий отвечал ему сухо и невпопад, а я делала вид, что и не слушаю их, отвернувшись в сторону.

Однако признаюсь, что тогда в сердце моем с новой силой вспыхнула надежда. Он так бежал за коляской – зачем? Может быть, чтобы сказать те самые слова, которые я так хочу услышать?

Уже на перроне в Пскове, когда денщик Платона Алексеевича давно унес багаж, а большинство пассажиров устроились на своих местах, мы все еще стояли втроем, и мужчины говорили о вещах, неинтересных им обоим.

Когда раздался первый гудок, Платон Алексеевич демонстративно поглядел на часы и заметил:

– Что ж… нам, Лиди, пора бы идти.

– Да, вам пора, Платон Алексеевич, всего доброго! – В голосе Ильицкого чувствовалось нетерпение. Он и сам тотчас понял неуместность своего тона и поспешил добавить с совершенно фальшивой учтивостью: – Еще раз от души благодарю вас за все, Платон Алексеевич.

– Н-да… так пойдем, Лиди? – Платон Алексеевич выжидающе посмотрел на меня.

Лишь убедившись, что сейчас я никуда идти не намерена, снова произнес: – Н-да… тогда я пойду один. Найду места. Жду тебя самое большее через три минуты.

Он без слов приподнял шляпу, прощаясь с Ильицким, и направился к вагону, оставив нас наедине. Можно ли на вокзале быть наедине? Пожалуй. В любом случае другим встречающим-провожающим не было до нас никакого дела.

Я нервничала все сильнее, буквально слыша, как тикают часы, отсчитывающие те три минуты. И в конце концов заговорила первая, понимая, что иначе мы так и будем молчать.

– Это ты поджег избу?

– Я, – неохотно признал Ильицкий, – давно нужно было это сделать.

И снова повисло молчание. Я то стягивала, то надевала перчатку и безотчетно посматривала на поезд. Молила машиниста подождать. Сколько ждать?.. Боже, да чтоб произнести те слова, которые я мечтала услышать, достаточно половины минуты! Да одного взгляда достаточно!

Но Ильицкий на меня не смотрел. Он барабанил пальцами по рукоятке трости и ни разу не поднял глаза на мое лицо.

Беспокоился отчего-то, и иногда мне казалось, что он мучительно подыскивает слова. Слова для прощания или те самые слова? Все-таки мы решительно не умеем разговаривать друг с другом… Наверно, у нас и впрямь нет будущего.

Раздался протяжный гудок – уже второй. Мне просто надоело ждать. Я не могла так больше.

– Знаешь, – резче, чем нужно, заговорила тогда я, – оказывается, Лизавета ходила в ту избу, надеясь вылечить Максима Петровича.