– Только не мне! Может быть, я туп, но никак не пойму, какое отношение близость побережья имеет к убийству миссис Инглторп.
– Конечно, никакого, – улыбнулся Пуаро. – Мы ведь говорим об аресте доктора Бауэрштейна.
– Ну да! Он арестован за убийство миссис Инглторп.
– Что? – воскликнул Пуаро с живейшим любопытством. – Доктор Бауэрштейн арестован за убийство миссис Инглторп?
– Да.
– Невероятно! Это было бы слишком хорошим фарсом! Кто вам это сказал, друг мой?
– Видите ли, ничего определенного никто мне не говорил, – признался я, – но он арестован.
– О да! Вполне возможно. Но он арестован за шпионаж, mon ami!
– Шпионаж?! – выдохнул я.
– Совершенно верно.
– Не за отравление миссис Инглторп?
– Нет, конечно. Если только наш друг Джепп не потерял рассудок окончательно, – спокойно пояснил Пуаро.
– Но… но мне казалось, вы сами так думали!
Удивленный взгляд Пуаро выражал недоумение – и как только мне могла прийти в голову подобная абсурдная мысль?
– Вы хотите сказать, что доктор Бауэрштейн – шпион? – медленно проговорил я.
Пуаро кивнул.
– Вы сами этого не подозревали? – спросил он.
– Никогда! Я и подумать не мог…
– А вам не казалось странным, что знаменитый лондонский специалист похоронил себя в такой деревушке? У вас не вызывала удивления привычка доктора бродить ночью по округе?
– Нет, – признал я. – Даже не обращал на это внимания.
– Он родился в Германии, – задумчиво продолжал Пуаро, – хотя уже так долго занимается практикой в этой стране, что никто о нем не думает иначе как об англичанине.
Натурализовался уже лет пятнадцать тому назад. Очень умный человек… разумеется, еврей.
– Мерзавец! – негодующе воскликнул я.
– Ничуть! Напротив, патриот. Подумайте только, что он теряет. Им стоит восхищаться.
Я не мог подойти к этому так же философски, как Пуаро.
– Надо же, и миссис Кавендиш бродила с ним по всей округе! – продолжал я негодовать.
– Да. Полагаю, он находил это знакомство очень полезным, – заметил Пуаро. – Поскольку слухи соединяли их имена вместе, то любые другие выходки доктора проходили незамеченными.
– Значит, вы полагаете, что он никогда по-настоящему ее не любил? – нетерпеливо спросил я… пожалуй, слишком нетерпеливо при подобных обстоятельствах.
– Этого, разумеется, я сказать не могу, однако… Хотите, Гастингс, я выскажу мое личное мнение?
– Да.
– Оно заключается в следующем: миссис Кавендиш не любит и никогда ни на йоту не любила доктора Бауэрштейна!
– Вы действительно так думаете? – Я не мог скрыть удовольствия.
