Захват Московии

Куда его потом дела мать — неизвестно…

Я подавленно молчал, стыдно было посмотреть на старика. А он продолжал:

— Ну вот, приехали. А тети в Челябинске не оказалось — уехала в Алма-Ату. Власти определили нас в совхоз. Халупа с дырами в крыше. Есть нечего, кто из соседей давал горсть пшена, кто огурец… Мать от голода не могла ходить на поле, а я только ползал, сил стоять не было… Мать просила бригадира забирать её по утрам на подводе в совхоз, но ей отказали. Тогда она написала письмо Сталину.

Через два месяца примчался председатель совхоза, обещал халупу отремонтировать, а потом стал маму лично каждый день возить на своей бричке!.. Иногда мать и меня брала с собой, сажала на стог, я хотел есть, жевал колоски, мать запретила, тогда я стал жевать украдкой, и если видел, что кто-то смотрит, то переставал двигать челюстями… Представьте, ребёнок, а знает, что нельзя!

— Проклятые немцы! Их всех!.. Я бы сам убивал всю эту фашистическую наци, хоть и пацифист.

 — Я возмущенно искал и не мог найти слов, и мне очень хотелось, чтобы он тоже начал сейчас ругать немцев, очень, очень хотелось… Но он отмахнулся, потянувшись к бутылке:

— Что — немцы? Их тоже, как баранов, Гитлер на войну погнал… Вот, видели, как стая собак гонит отару овец туда, куда надо?..

— Нет, стаю не видел…

— Кому была охота замерзать и умирать? В грязи и холоде, без женщин, без еды по вшивым окопам валяться?.. Народ всегда страдает, что русский, что немецкий… Ну, по третьей, за хороших немцев! — начал он разливать.

— Бог Троицыну любит… Страдун-народ… Но за Гитлера я не выпью!

— Господь с вами, кто за него пить собирается! Нет, за хороших немцев, за великую нацию философов, поэтов…

Я усмехнулся и сказал ему, что да, нас называли «народ поэтов и мыслителей», «das Volk der Dichter und Denker», а после войны стали называть «народ судей и палачей»— «das Volk der Richter und Henker»:

— Такой пень-пеньской… И я имею от этого большую неприятность в себе…

Старик поставил рюмку:

— Ну, не переживайте! А как же немецкая философия, музыка? Куда от этого денешься? Бетховен! Бах! Вагнер! Что может быть прекрасней! Выпьем за музыку!

— Хорошо, можно, музыка… Хотя Вагнер… — Я вдруг вспомнил, что старик — еврей, поэтому Вагнера, да и Бетховена, лучше не вспоминать, но Самуилович ловко ухватил растопыренными пальцами рюмку:

— А что Вагнер? Великий композитор.