Захват Московии

— Да уж… мало не покажется… Много… Бунт усмертил… За это от царя виллу получил… со всем скотом…

Старик поднял обе руки одновременно:

— Знаете, я вам скажу: этот народ усмиряй не усмиряй, всё равно хаос будет… Вот Ключевский пишет:

«Русские — бытовые бунтари»… Недаром пригласили варягов, врагов практически, царствовать, сами справиться были не в силах… до сих пор бардак… Писали же Рюрику — мол, приходи, земля наша велика, а порядка нет… А порядка как не было, так и нет… Потом ваши немцы явились, орднунг наводить, здравствуй, жопа, новый год…

— Здравствуй… Куда мои немцы? — растерялся я.

— На Русь, в Россию явились. Вон давеча у Ключевского читал… — Самуилович пошёл к ночному столику, взял том, полистал, как порубал, недвижной ладонью… — Вот… «Иван Грозный выписал 1500 немцев для армии, уже при нём вся армейская верхушка стала немецкая»… Может, и ваш предок там был… Опричники — это первые дворяне, против боярства выступили…

— А Малюточка, Скураточка? — вспомнил я семинар «Князева дружина».

— Нет, мучили и пытали свои… Немцы армию держали, где дисциплина нужна. При Петре уже начали ехать толпами, а потом… Вот, Ключевский пишет… — И он процитировал по книге: — «При Анне Иоанновне немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались во все доходные места в управлении. Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на деньги, выколачиваемые из народа»…

Что это? Самуилович на что-то намекает — «немцы», «посыпались», «выколачивали»… первая — колом… Водка оказалась хорошей, в голове начал буркать адреналинушко.

«Не на Дахау ли намётывает?» — покосился я на клешницы и на кухонный нож, которым он как раз мазал буттер на брот. Рискнул спросить:

— А вы на войне были?.. В армии служивый?.. Людей — того, тю-тю?

— Нет, бог миловал, я ребенком был в войну. Но голод и холод видел, не дай бог никому!

И он рассказал, что отца его убили в начале войны. Немцы наступали, была паника, и мать, связав два узла из простынь, потащила пятилетнего Самуилыча и его младшего брата на вокзал, чтобы уехать к сестре в Челябинск.

Ехали три недели, в тамбуре, места в вагоне не было. Мать часто выходила — то с туфлями, то со статуэткой, продавала на станциях, меняла на хлеб. У него от голода началась цинга, и он игрался тем, что давил себя пальцами, из-под которых выступала жидкость… Как-то он сидел и через узлы смотрел на младшего брата. Вдруг брат начал падать и замер. Умер.