И под семейным ужином у нас, как обнаруживается, подразумевается вся семья. Включая папину пассию, маман и ее ручной собачонки. Мда. Привет, Альберт. Только твоей расквашенной физиономии мне и не хватало.
Вангую, вечер будет просто незабываемым.
ВолковаКто-нибудь ел под звуки смывающегося унитаза, доносящиеся аж с другого конца помещения? Нет. А мы едим. Настолько за нашим столом тихо, что слышно все. Каждый шорох. Каждый скрип мебели. Какие-то приглушенные щелчки на улице за панорамными окнами. Лай собаки.
Сирену проезжающей далеко внизу скорой. Никому не кажется, что со звукоизоляцией тут проблема?
Папаня, как всегда, угрюм и с иголочки. Дома в парадном костюме ходит, спасибо без бабочки. Рядом сидит его белобрысая кукла в целомудренной белой блузочке, словно тайком сбежала с последнего звонка. Альберт напоминает далматинца с эпичным желтеющим пятном на полрожи, а маман… А маман ну вылитая курага, которую искусно зашпаклевали, вернув внешний лоск вполне себе свежего абрикоса.
— Надеюсь, у вас есть второй туалет, потому что в этот лучше не заходить без противогаза, — шлепается на соседний стул Волков, подмигивая опешившим от такой вульгарщины маман и пап.
Вдоволь понаслаждавшись вызванной реакцией, он склоняется ко мне и шепотом, который нифига не шепот, добавляет: — Я пошутил. Я только по-маленькому.
— Руки помыл, надеюсь? — на всякий случай интересуюсь.
— А у нас в планах очередные страстные обнимашки? Ради этого готов весь в раковине помыться, — хихикают в ответ, демонстративно загребая пальцами из общей тарелки с нарезкой ломтики бастурмы и запихивая все в рот.
Еще и ладонь об черную водолазку небрежно вытирает.
Я балдею. Вот это человек резвится, виртуозно играя на хлипких струнах нервной системы моих предков. Как с порога в образ вошел, так пока и не выходит. И я не хочу, чтоб выходил. Наоборот, едва сдерживаюсь, чтобы не расцеловать его в приступе благодарности.
Не знаю, чтобы я без него здесь делала. Вот Денис вернулся, и у меня прилив энергии пошел.
А то сидела эти несколько минут под ментальным психологическим давлением, вилку мимо лосося тыкала. Ну точно мышь, угодившая в серпентарий.
Стискиваю его колючие щеки, делая уточку.
— Побрейся. Иначе тебе ничего не светит.
— Если очень принципиально, могу везде, — с готовностью «крякают».
— Давайте вы обсудите это наедине, — не выдерживает папаня.
— Запросто, — охотно соглашаюсь, переключая внимание на него. — Значит, мы свободны?
— Кристина.
