Записки под партами

В квартире пахнет курочкой и на удивление очень чисто. Тете Любе видать не сладко пришлось, убирать самой ей никогда не нравилось. Отец проходит вглубь, оставляя обувь возле гардеробной, а я скидываю куртку и ищу тапочки. Потом тянусь к дверям платинного шкафа, чтобы повесить верхнюю одежду, но тут же замираю. Пробегаюсь глазами по тому скудному ассортименту, что представлен на вешалках, и глазам не верю. Сажусь на корточки, лезу глянуть на обувь, и тут такая же картина.

— Пап, — кричу ему с прихожей. Ничего не понимаю.

— Руки мой и к столу, — командует он, не обращая на меня внимания. Но какая может быть кухня, когда тут такое. Бегу в гостиную, оглядываю ее кругом. Затем в ванну. А там ничего. Совсем ничего. Набор для бритья вижу, мой шампунь, мой халат. А где же… где остальные вещи.

Шмыгаю в комнату сестер. Но стоит только переступить порог, как рот тянется к низу от удивления. Ведь здесь все изменилось до неузнаваемости. Даже диван новый появился.

— Пап, — зову его, но не дожидаясь ответа, мчу на кухню.

Родитель уже нарезает мелко помидоры с огурцами и иногда поглядывает на духовку с таймером. На нем фартук, мамин фартук, который обычно я одеваю, когда готовлю.

— Пап! — Прикрикиваю, злюсь, что он не отвечает.

— Ну чего “папкаешь”?

— А где… где вещи… всех?

— Вероятно в их новой квартире, — без всяких эмоций отвечает родитель, продолжая заниматься готовкой.

— В какой квартире? Пап, что происходит?

— Мы с Любашей подали на развод.

— Что? — Медленно опускаюсь на стул, будто не дышу вовсе.

Смотрю на спину отца, на его сутулые плечи, на седину возле висков. В моих глазах он запомнился ярким и задорным молодым мужчиной, с огоньком в глазах, и отличными навыками вождения. Но после смерти мамы, Александр Иванович сильно изменился. Продал машину, начал чаще ходить пешком. И самое главное, все реже появляться дома. Он будто сбегал от этих стен, от запахов, от мебели, от меня. Все здесь напоминало ему о любимой женщине, которой больше никогда не будет рядом.

— Разводимся, говорю, — повторяет отец, но уже чуть тише. Замечаю, что он перестают стучать ножом по доске, но все еще держит его в воздухе.

— Почему? Пап, ты, что из-за меня это? Пап?

— Она столько лет меня натравливала на тебя, а я дурак верил ей, — вздыхает отец и кладет нож на столешницу. Вижу, как упирается руками в кухонную стойку, как склоняется его голова чуть ниже.

— Пап, ты же любишь ее, — подтягиваю ноги на стул, обхватив их руками.