— Не думала, что ты так красиво рисуешь.
— Да, и успокой папу, если меня бросит Измайлов, а, по папиным прогнозам, он, конечно же, меня бросит, я не вернусь домой и слезы с соплями он мне подтирать не будет. Я сниму квартиру и буду зарабатывать на том, что прекрасно умею.
— Боже, откуда столько самоуверенности?
— Это не самоуверенность, а констатация фактов. Я буду тебе звонить, если ты не против. И когда ты почувствуешь, что уже можно, я приду и поговорю с папой. Только погори с ним, ну хоть немного. Хорошо?
— Ничего хорошего, но я постараюсь.
— Тогда можешь идти, а я пока соберусь. Мне много чего надо забрать.
— Ага, — мямлю в ответ. И только у самого выхода все же решаюсь. — Слушай, я понимаю, как это звучит, но… у тебя же даже мамы толком не было. Короче… ты же предохраняешься? — молчит, смотря в одну точку. — Не надо делать Богдана дедушкой раньше, чем снова папой. Пожалуйста.
— В ближайшее время мне никто не даст стать мамой, даже если я сильно захочу. Так что у тебя есть фора лет в пять.
— Ну прям супер, — застываю, смотря на то, как Ника спешно скидывает вещи. Черт, мечты сбываются. Я же мечтала жить с Богданом вдвоем. Вот только почему-то становится страшно от того, что может случиться с этой девчонкой. Разгребать ведь потом моему Богдану.
— Не надо здесь стоять. Иди к папе, Аня.
— Уже.
* * *
Иду по коридору и понимаю, что мне страшно. Несмотря на то, что операция вроде как прошла успешно, все равно гложет червячок сомнения. Все-таки в праздники в больницу попадать крайне нежелательно.
Что там эскулапы наворотили в Лукьянове фиг знает. Да еще и больница незнакомая. Тихонько открываю дверь в палату. Бледненький, несчастный и, кажется, сто лет его не видела. Не идет ему быть больным, ой, как не идет. Сразу пожалеть охота.
— Наконец-то ты пришла, — ох ты ж, Боже ж мой. А может и идет ему болеть.
— И вкусненького принесла, — целую чуть обросшего за пару дней Богдана. — Колюченький.
— Не до красоты сейчас.
— Больно, да?
— Уже нормально.
Сядь, вон там стул, — сажусь рядом с Лукьяновым, осматривая его с головы до ног. Рука сама тянется к одеялу. Голенький.
— Бедненький мой. А что сейчас болит? Писечка? Ну что ты так на меня смотришь? Катетеры же мужчинам больно ставить. А тебе там вообще ковырялись или как удаляют камни из мочеточника?
— Погугли. И нет, писечка не болит. Но эго пострадало. Мне стент, кстати, поставили. Пока он стоит — сексом заниматься нельзя.
— Батюшки, ужас какой.
