Хотя я рад язве. Добро пожаловать.
Ничего не отвечаю, хотя очень хочется. Мне надо его разговорить, а не шутки шутить. Хотя сдается мне, что мои сухие трусы, будь они не ладны, его отрезвили. Смотрю в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как Лукьянов трогает свой нос. Да, этим я его тоже отрезвила, блин. Весь путь до дома Богдана я продумываю в голове вопросы. И понимаю, что начать надо не с вопроса о жене.
Отстегиваю ремень безопасности и выхожу из машины. Открываю дверь и сажусь рядом с Богданом.
Убираю руку от его носа, и сама того не планируя, целую его в травмированный орган.
— Прости за нос. И за пожар в трусах. Пожалуйста.
— Прощаю.
— Почему вдруг ежик? — резко перевожу тему, тянусь за клеткой и ставлю ее себе на колени. — Почему не котенок, например.
— Котенка легко погладить, а ты попробуй ежиху.
— А разве это трудно? Такая хорошенькая, — ничуть не приукрашивая, вполне серьезно произношу я, доставая из клетки ежика.
— Она… это… немного некоммуникабельная.
Жила в очень плохой семье, где над ней издевались. Не кормили. Как я понял только поили. Да и то редко.
— Пипец. И где ты ее взял?!
— В приюте. Моя дочь захотела собаку, и я не смог ей отказать. А там оказался еще и этот ежик. Ежиха. Это девочка. Вот я ее и забрал. Она у меня пять дней прожила.
— А как ты ее назвал? — провожу рукой по колючкам ежихи и улыбаюсь как дурочка, смотря за тем, как она нюхает мой палец. Утыкается как котенок. — Так как?
— Пиз… дося.
— Как?! — перевожу взгляд на Лукьянова.
— Дося."
"— Доська. Досечка. Ну нормально так звучит. Спасибо. Мне очень нравится. Правда. Прикольненько. У нас уже четыре года нет животных. Папа выкобенивается, мотивируя тем, что от них грязь и прочее.
— С чего это выкобенивается? От них и правда грязь и прочее. Совершенно прав твой отец, — констатирует Лукьянов.
— Выкобенивается, потому что он любит животных. Он их не хочет не по причине грязи, а из-за того, что будет переживать, когда они умрут.
Наши собаки долго прожили и я видела, как папа плакал. Делал вид, что ничего не случилось, а сам в тихушку плакал. Ну мужики же не плачут.
— Типа. Плачут еще как, — вполне серьезно произносит Богдан, откидывая голову на сиденье. Закрывает глаза и шумно вдыхает.
— Ты тоже плакал? — детский дурацкий вопрос, но почему-то он вырвался из меня. Кладу Досю в клетку и возвращаю обратно на сиденье.
— Все когда-нибудь плачут. А если говорят нет, значит врут.
