Сидеть и с искусственным воодушевлением обсуждать блюда, подаваемые кузену Яну… Или как они теперь будут его называть?
Ему надо было побыть одному. Собраться с силами, победить болезнь."
"Мораган снова вышел в город. Миновал бар, в котором обычно собирались ирландцы. Видеть никого не хотелось.
Как странно! У него совсем не щемило сердце, когда он в последний раз проходил по знакомым улицам. Нет, он не будет скучать. Да и не было у него такого чувства, словно все это в «последний раз». Хорошо ли ему здесь? Работал он на совесть.
Хотя, конечно, про него могли сказать, что он зря разбазаривал время. Да и чего он добился в жизни? В школе учился плохо. А ведь позже еще можно было все исправить. Но свободное время утекало, да он и не пытался себя чем-либо занять.
Однако, если подумать о сегодняшнем положении… Наверно, Мораган поступил правильно, не тратя время на бесполезное образование.
Решение поехать в Норвегию пришло не случайно: мать всегда разговаривала с детьми на родном языке, и Ян думал, что еще не забыл его.
Ведь все, выученное в детском возрасте, запоминается намного тверже. Стоит только заставить себя вспомнить.
Мораган вздохнул так, что в груди защемило. Да, он готов к поездке.
Странник сказал правду: Тенгель Злой постепенно просыпался. Чисто физически он не мог этого сделать, так как его скованное тело все еще находилось в Богом забытой пещере в лесах Харца, в такой непроглядной глуши, что даже лиса и барсук не всегда находили туда дорогу. А если и оказывались там, то морщили морды и старались побыстрее убраться — такая ужасающая вонь шла из пещеры Тенгеля.
Однако мыслить Тенгель мог. И мысли крутились, вертелись…
В долине Людей Льда тишина. Разве что забредет какой-нибудь турист. Тогда Тенгель гнал его из долины, воздействуя на мысли человека.
Иногда в долину наведывались и другие гости. Тенгель не мог понять, кто они и откуда, но он сразу же невзлюбил их. Временами над его долиной пролетали птицы — молодые, еще не успевшие как следует опериться. Они были огромны, и так ужасно галдели, что у Тенгеля начинала кружиться голова, и стоял звон в ушах.
А однажды он увидел человека — там, внутри механического монстра. Этого Тенгель понять не мог. И это раздражало его больше всего.
В ту ночь, последнюю ночь апреля, и одновременно первую майскую ночь 1960 года, Тенгель находился в особом возбуждении. И вовсе не из-за этих глупых «птиц», а совсем по другой причине. Он, как и обычные люди, называл глупым то, чего сам не понимал.
